Чтение онлайн

— Хм, а это точно ведьмы?

Старший де Грассо придержал коня, пропуская громоздкую чёрную карету, и задумчиво изрёк:

— Псам господним виднее, где скрывается враг рода человеческого. Я преклоняюсь перед их мудростью и проницательностью, — сказал Лукка со странным выражением на лице.

— Но если бы ведьмы по-настоящему умели колдовать, разве они дались бы так запросто в руки инквизиторов?

— Лучше помолчи, Ультимо, такие вопросы тебя самого доведут до костра.

Человеческое море густело с каждым шагом. Вскоре телега отца Бернара намертво увязла в образовавшемся людском скопище.

— Дальше мне не пройти, ваше преосвященство, — закричал монах, стараясь перекрыть гомон толпы.

Лошадь викария тоже встала, не находя дороги.

— Давайте в объезд, — предложил Лукка, с трудом разворачивая кобылу.

— Можно я гляну, что там за ведьмы? — спросил Джулиано, уже протискиваясь через копошащуюся человеческую массу. — Я быстро.

Вначале Лукка нахмурился, но потом махнул рукой:

— Хорошо, встретимся у стены Самоубийц.

Джулиано с трудом продирался через плотную толпу, густевшую к центру Пьяццо Навона. Люди давили и напирали со всех сторон, теснимые любопытством и стражниками в золотисто-красных куртках, взявшими в кольцо помост со святым капитулом, высокие поленницы дров и клетки с осуждёнными. Раздражённые жарой и давкой солдаты ругались, то и дело пуская в ход пятки протазанов, чтобы охладить пыл самых любопытных зевак. Псы господни в запылённых чёрно-белых рясах цепко караулили своих обречённых жертв, прогуливаясь по двое внутри расчищенной от народа площадки и шепча молитвы. Измождённая женщина в окровавленном изодранном платье рыдала на эшафоте, стоя на коленях и размазывая по одутловатому лицу густые сопли. Рядом с осуждённой застыл маленький священник, сжимавший в руках старый молитвенник и потемневшее от времени серебряное распятье.

Папский нунций, сверкающий на солнце золотом расшитой крестами столы[88] и белизной туники, раскрыл длинный пергамент и, развернувшись к народу, стал зачитывать обвинительный приговор.

— Сеньора Велия Греда, дочь писаря Лучиано Греда, уличённая в смерти невинных младенцев, порочащих связях, ереси и колдовстве, признаёшь ли ты свою вину?

Голова приговорённой затряслась, как в припадке, из её перекошенного рта вылетело невнятное мычание.

— Святой капитул заслушал свидетелей, опросил потерпевших и вынес справедливый вердикт, — нунций торжественно встряхнул тяжёлым свитком, — ведьма признаётся виновной по всем пунктам предъявленного ей обвинения и будет сожжена живая на костре такого-то дня, сего года в тринадцать часов пополудни.

Женщина издала жуткий вопль и без сил рухнула на смолистые доски помоста. Маленький священник, склонился над обречённой и пощипал её за бескровные щеки, приводя в чувство.

— Сеньора Велия Греда, желаешь ли ты исповедоваться перед смертью? — продолжил нунций.

Ведьма несколько раз беззвучно тряхнула грязными слипшимися волосами. Маленький священник приблизил к ней своё лицо и зашептал негромкую молитву:

— Confiteor deo omnipotеnti, beаtae Mariae semper Virgini, beаto Michaеli Archаngelo, beаto Joanni Baptistae, sanctis Apоstolis Petro et Paulo, оmnibus Sanctis, et vobis, et tibi, pater, quia peccаvi nimis cogitatiоne, verbo et оpere: mea culpa, mea culpa, mea mаxima culpa.[89]

— Моя вина, моя вина, моя вина, — тихо повторяла за ним обречённая…

Тем временем на помост выволокли упирающегося мужчину. Его тёмные жгучие глаза, обведённые покрасневшими веками, метали яростные молнии в толпу. Густые чёрные волосы, льнущие к голове, местами встопорщились ежиными иглами. На бледных острых скулах горел лихорадочный румянец. Худое жилистое тело мужчины закрывала чистая ношеная рубаха и свободные шаровары. Трое стражников силой поставили его на колени и приготовились удерживать в таком положении.

— Бруно Ноланец, беглый монах из ордена Псов господних, прозываемый также Мнемоно[90], — откашлявшись, продолжил нунций, — ты обвиняешься в поругании догматов святой троицы и церкви божьей, отречении от церковных таинств, клевете на сына божьего, возвеличивании отверженных богов и идолопоклонстве, в занятиях магией, чернокнижием и возведении человека до уровня бога. Признаёшь ли ты свою вину, приговорённый?

— Нет! — выкрикнул Бруно сиплым голосом, пытаясь вырваться из крепких рук в грубых кожаных перчатках. — Не признаю и не сожалею о содеянном, ибо истина сильнее огня и сильнее вашей лжи. Время нас рассудит. Я принимаю смерть, как мученик, добровольно, зная, что с последним вздохом моя душа соединится с бескрайней вселенной и будет вечно…

Ему не дали договорить. Кто-то из стражников ткнул оратора тупым концом протазана во впалый живот, и мужчина, согнувшись пополам, захлебнулся хрипом.

— За свои преступления перед богом сеньор Бруно приговаривается к сожжению живым на костре вместе с еретическими книгами и рукописями, — объявил папский нунций, утирая потную тонзуру белым платочком.

Мужчина зло посмотрел на священника и сплюнул желчью на помост:

— Рукописи неопалимы!

Последней из клетки извлекли древнюю хромую каргу с бельмом на правом глазу. Старуха щерила на людей беззубый рот. Её крючковатый нос украшали огромные волосатые бородавки. Сморщенный лысый череп со скудными остатками седых волос блестел на солнце. Один из монахов нёс следом за ней тесную клетку с грязным чёрным котом. Шерсть на нём безобразно свалялась, а кожу, кое-где мелькавшую сизыми проплешинами, покрывали струпья и коросты. Животное отчаянно шипело и мяукало.

— Маура по прозвищу Дикая, трибунал святого капитула нашёл тебя виновной в наведении порчи, использовании магии и колдовства, сговоре с Дьяболлой и продаже владычице ада своей бессмертной души с дальнейшим получением от неё колдовской силы посредством заключения одного из её проклятых демонов в тело чёрного кота. Признаешь ли ты свою вину, богомерзкая ведьма? — громким голосом вопросил нунций, брезгливо поджав губы.

— Мм-а-а, — протянула бабка, капая слюной на холщовое арестантское платье. Её длинный синюшный язык выпал наружу и облизывал подбородок.

— Святой капитул приговаривает Мауру Дикую к сожжению живою на костре вместе с её колдовскими принадлежностями и котом, — нунций свернул пергамент и направился к пустующему креслу в центре деревянного настила.

— Базиль, Базиль! — неожиданно завопила карга и бросилась с кулаками на монаха, державшего клетку с животным. — Не трожьте котика!

Монах выставил вперёд крепкий кулак и с силой ударил старуху в плечо. Маура развернулась и хлопнулась на задницу, гремя костями о доски помоста.

— Проклинаю! — громкий вопль ведьмы пронёсся над притихшей толпой. Старуха протянула к небесам скрюченные коричневые пальцы с пожелтевшими длинными ногтями и заголосила. — Проклинаю ваш смрадный вертеп! Пусть Незида пошлёт мор и несчастье на ваши головы! — волосы карги в полном безветрии встали дыбом на её сморщенном черепе. — Пусть отворятся врата Тартара, и пламень с серным пеплом покроет всю землю! Пусть Гадэс изъязвит вашу кожу ранами и болячками! Пусть померкнет солнце и…

Люди слушали хромую каргу в немом суеверном ужасе, казалось, даже забыв дышать. Монах, ударивший старуху, пятился назад, выронив из рук клетку с шипящей тварью. Тёмное облако на миг закрыло божий свет, и по людскому морю прокатился испуганный ропот.

Хмурый Пёс господень, крадучись, приблизился к ведьме сзади и легонько тюкнул старуху обухом короткого поясного топорика по темечку. Маура осела на эшафот бесформенной кучей тряпья. Её кот бесился и скалился в клетке, сверкая на всех горящими янтарными буркалами. Сильные злые руки стражников схватили ведьму и поволокли на костёр, с яростью поколачивая безвольную старуху в отместку за пережитый мгновение назад страх.