Чтение онлайн

Лишь, когда звуки шагов Ираклия полностью затихли, Лохматый вышел из укрытия и поспешил к правому крылу. Он сморщился, когда дверь вновь противно заскрипела, и заглянул внутрь… Глаза, привыкшие к темноте, сразу разглядели на полу распростертую женскую фигуру в светлой одежде. Она стонала… От боли? Проклятый инок! Он что… Снова стон. Женщина села, склонив голову, прижимая к груди руку… А потом Лохматый увидел свет. Слабый. Едва уловимый. Он лился будто изнутри женской ладони. Мерцающие огни побежали как светлячки дальше по руке, по телу, освещая лицо… Горской.

Этот свет был еле виден и при дневном свете остался бы незамеченным. Но он манил. Лохматый как завороженный смотрел на сияние, и в груди расплывалось далекое, почти забытое чувство.

Когда мама обнимает, ласково шепчет успокаивающие слова или подшучивает над тобой, и вы вместе смеетесь. Когда твоя мечта сбылась, и родители подарили на день рождения щенка. Когда ты первый раз влюблен и испытываешь неземную радость, просто держа дорогого человека за руку. Когда ты даришь бабушке цветы и от ее улыбки становится так хорошо на душе. Когда…

Лохматый забыл, как называлось это чувство. Возможно, поэтому в груди стало невыносимо больно и на глазах появились непрошеные слезы. Он просто сполз, держась за дверь, на колени. Горская поднялась и свет потух… Она пошла прочь, продолжая прижимать руку, а Лохматый вдруг очнулся. Заморгал, неловко вытирая предательскую влагу с лица. Дверь закрылась с неприятным скрипом, и ошарашенный шпион поплелся назад в каморку.

«Что это было со мной?» Лохматый растирал грудь, пытаясь избавиться от давящей тяжести. «Или все привиделось? Или… это инок? Они в Братстве все немного… того». Он тряхнул головой, чтобы избавиться от ненужных воспоминаний, запихнуть их обратно в темный чулан души. Через несколько минут в комнатку вернулся прежний Лохматый, который с удовольствием играл роль циничного оценщика имущества. Для него это был своего рода отдых после грязи, слежки и приказов Нюхача.

В дверь робко постучали и Лохматый резко открыл ее. Служанка держала в руках его чистые вещи и ботинки.

— Я видела, как вы ходили в сторону правого крыла и решила принести вам одежду. Вы, наверно, заблудились, когда искали кого-нибудь из слуг? —спросила девица, поднимая на него взгляд, такой… чистый, наивный.

— Да, свернул не туда и заплутал. Спасибо, — этот негодяй умел быть обаятельным. Он улыбнулся, забирая поклажу у зардевшейся служанки. — Мы с иноком Ираклием ранние пташки.

Лохматый не просто так это произнес. Хотел узнать, видела ли девица и служителя Братства.

— Вы на завтрак-то останетесь? А то инок ни слова не сказал и пошел прочь, —служанка махнула рукой. — В дождь.

— Он покинул дом? — искренне удивился Лохматый.

Девица кивнула и сказав, что у нее полно работы, ушла.

— Все интереснее и интереснее, —- хмыкнул мерзавец, прикрывая дверь. Завтрак ему никак нельзя было пропускать. Хотелось взглянуть на Горскую, чтобы удостовериться, что ему все причудилось. На этом свете он слишком много сделал зла, чтобы Творец позволил ему снова ощутить… Лохматый замер. Он боялся даже подумать, не то что произнести это слово. Настолько оно стало чужим для него.

Дуняша давно ушла из комнаты, а я все сидела у окна, остро чувствуя кожей лба холод стекла и тепло кулона на груди. Мокрое стекло искажало вид бора, превращая его в зеленое марево. Дождь постепенно затихал, и на небе уже виднелись просветы. Сколько всего произошло за несколько минут… Мой мир перевернулся. Осознание, что «Сердце Феникса» выбрало меня не просто так, жестокое обращение инока Ираклия… А ведь я считала всех служителей храмов близкими к Творцу, а значит, заботящимися о людях, неспособными нанести вред ни одному живому существу. И я ведь встречала таких. В нашем храме в Веретьеве батюшка Мефодий. Нет более доброго человека на свете. Прихожане к нему тянутся, идут за советом, идут даже просто постоять в центре храма, чтобы напитаться светом. В голове не укладывалось… Я взглянула на ладонь. Дуняша сказала, что инок покинул усадьбу. Тем лучше, не придется перевязывать руку… Было страшно. Теперь я понимала, что Ираклий устроил мне какую-то проверку, и я ее не прошла. Для него. А если бы прошла? Страшно было представить, что сделал бы инок. Мог он… убить меня? Папу? Слуг?

Я сжала виски. Проклятый «Черный Феникс» пробрался и в ряды духовенства. В прошлой жизни я не ездила в усадьбу в это время. Неужели эта поездка насторожила их? Меняла ли я будущее прямо сейчас? Если да, то дата пожара в мастерской может измениться. Раньше? Позже?

Пятнадцатого ноября вспыхнула папина мастерская. До этой даты почти две с половиной недели… Но теперь я должна быть начеку и присутствовать в мастерской каждый день. Мой взгляд метнулся к огню в камине. Если он мне не страшен… Я сжала плечи. Значит, могу войти в самое пекло и вытащить папу оттуда, когда артефакты защиты снова подведут.

«А потом? Ты же не думаешь, что Орден остановится?» — беспокойно спрашивал внутренний голос.

«Мы поедем в столицу и будем просить помощи у императора. У отца были влиятельные друзья в Мирограде. Они помогали мне первое время…» Я вспомнила отставного генерала Борисова. Возможно, благодаря именно ему«Черный Феникс» подобрался ко мне только через три года. . А может… я сама была виновата, потому что видела в каждом врага и практически перестала выходить в общество.

«Ты сама оттолкнула общество, забившись в свою скорлупу», — ехидно напомнил внутренний голос.

«Потому что я не слушала тех, кто говорил, что жизнь на этом не кончается», — ответила я, расправляя плечи. Когда решение принято, становится даже легче дышать. Теперь я поступлю мудрее — не пойду на открытый конфликт, а буду оберегать папу и в нужный момент преклоню колени, чтобы просить помощи. Потом я разберусь с наследством Каравелла… магией огня. Когда все утихнет, я снова приеду в усадьбу, и, возможно, тогда золотой феникс откроет проход. Я дотронулась до кулона — он был не просто теплым, а тихо пульсировал в такт моему сердцу, словно засыпающий зверь. «Успокоился», — усмехнулась я, и в этот момент солнце вышло из-за туч, тонким лезвием прорезав свинцовую пелену. Дождь прекратился, оставив после себя тишину, которую тут же разорвали первые птичьи трели. «Хороший знак…» — мелькнула мысль. Дверь комнаты открылась, и Дуняша пригласила на завтрак.

«Мало мне утренних происшествий, так еще Воронцова придется терпеть», — подумала я. От служанки не удалось скрыть мое разочарование, когда она сообщила о князе, укладывая мне волосы. «Орден решил обложить нас со всех сторон? Прислал инока, а теперь вот еще Воронцов…» Я вздохнула, а затем выпрямилась и покинула комнату.

Максим плохо спал. То ли мешал дождь, то ли слишком шумели артефакты, то ли странные шорохи в доме не давали уснуть, то ли мысли. Мир вокруг Горских сгущался, наполнялся тенями. И он, Максим, был одной из них. Мысль вызывала тошнотворный привкус. Он ненавидел эту игру. Ненавидел необходимость разыгрывать комедию, подбираться к людям, которые не сделали ему ничего плохого. Арсений Горский был гениальным мастером, а не преступником. А вот его дочь… загадка. Перед глазами пронеслись воспоминания: вальс с Алисой, мазурка, котильон и белая роза. Она так и осталась лежать в петлице сюртука.

Воронцов резко поднялся. Слуга принес чистые вещи и сапоги, и князь начал одеваться. Сегодня за завтраком ему предстояло продолжить свой фарс: быть внимательным, чуть насмешливым, очаровательным светским человеком. Попытаться растопить лед в глазах Алисы Горской.

В зеркале он смотрел на изящную маску князя Воронцова, за которой скрывалась усталая, изъеденная язвой мести пустота. Максим поправил воротник, пригладил непслушную прядь волос.

Когда он вышел в коридор, направляясь в столовую, где уже слышались тихие голоса и звон посуды, в груди упрямо тлел уголек стыда. И ненависти — не к Горским, а к самому себе. К тому, кем ему приходилось быть.