Чтение онлайн

Слушатели Данте переглянулись, стараясь понять, к чему он клонит.

— Однако вам лучше было бы отдать себя под покровительство не Венеры, а Минервы. Ведь любовь несет с собой свет, но если им не управлять, он превратится в адское пламя. Под знаком Венеры вы рассуждаете о науке. Но разве не под этим же знаком убит мастер Амброджо?

Данте взял свой кубок, который кто-то наполнил, и отхлебнул вина. Он чувствовал, как разгорается огонь внутри его тела.

Остальные некоторое время молчали. Первым заговорил Веньеро.

— Вы очень убедительно рассуждаете, мессир Алигьери. Я мало понимаю в науках, но повидал много морей и стран. И для меня женщина — это и ветер, надувающий паруса корабля, и ураган, ломающий его мачты. Она — источник силы, нужной мужчинам, чтобы пересечь океан жизни. Ветер, которого ждут наши паруса… Nec tecum nec sine te, ни с тобой, ни без тебя, — пробормотал моряк, провожая взглядом удалявшуюся Антилию.

Данте осушил еще один кубок вина. Каждый глоток молодого белого вина, едва разбавленного кисловатой водой, сначала освежал его, а потом разжигал огонь в его теле с новой силой.

— Как же вы понимаете тогда эту строку: «Наш глаз ласкает только прелесть формы…»? — спросил у Данте Августино. — Неужели Кавальканти считает, что влюбиться можно только в то, что видишь? Чем же объяснить страсть трубадура Руделло, умершего от любви к женщине, которую он никогда не видел?

— Выходит, любить можно только то, что в том или ином смысле знаешь! — добавил Антонио. — А почему же Адам любил Еву, о которой он ничего не знал и не мог знать?!

— А, судя известным событиям, любил он ее довольно сильно! — воскликнул Чекко Ангольери, который до сих пор молчал с выражением смертельной скуки на лице. — Теперь, искупая грехи нашего прародителя, порой приходится жалеть, что он не брал пример с Анании, обходившегося без всяких женщин!

— Паясничая и богохульствуя, вы не способствуете поиску истины! — раздраженно сказал Августино.

— Я просто хотел сказать, что Кавальканти сильно заблуждается, — ухмыльнувшись, сказал Чекко Ангольери. — Вопреки мнению утонченных флорентийцев вроде Гвидо Кавальканти, мессира Лапо и других, любовь — это не только созерцание возлюбленного объекта. Влюбленные не только смотрят, но и щупают друг друга, кусаются, лижут, сосут, нюхают, кувыркаются в постели, стонут и кричат. В этой связи я мог бы процитировать кое-какие мои стишки, но мессир Алигьери наверняка разгневается, если я поставлю плотские прелести моей Беккины на одну полку с одухотворенной Беатриче…

По ходу разговора о любовной поэзии Данте чувствовал, как его мысли начинают путаться. Ему было трудно выстроить убедительные аргументы. Он не находил нужных слов, хотя у него в голове и кружился калейдоскоп образов и идей. Нечто подобное он испытывал в молодости по праздникам, когда совершал вместе с друзьями обильные возлияния Венере и Вакху. После начала политической карьеры поэт никогда не напивался вне дома.

Может, надо еще выпить, и мысли придут в порядок?

Данте поднес к губам чашу вина и сделал большой глоток. Он намеревался опровергнуть одну несуразность в рассуждениях своих собеседников, но никак не мог вспомнить, он хотел сказать.

А может, он хотел изложить какую-то собственную мысль? Но какую?

Поэт попытался встать со стула, но ноги его не держали. Данте подумал, что кто-то его не пускает…

Да как они смеют?!.

Череп над левым глазом у него раскалывался от боли.

Снадобья Теофило! Срочно!

Данте попытался снова встать на ноги.

Нет! Не выходит! Какой-то негодяй держит его за плечи!

Поэт попытался схватить шутника у себя за спиной, прежде чем остальные заметили его проделки, но нашел там лишь пустоту.

Наконец он сумел встать и неловкими движениями попробовал запахнуться в плащ, но чуть не запутался в нем. Тем временем в таверне поднялся ураганный ветер, сотрясавший ее стены. Пламя в очагах завертелось волчком. Поэту показалось, что пол у него под ногами закачался. При этом мысли Данте были ясны. Если бы не страшная головная боль!..

Внезапно поэт вспомнил суть нелепых рассуждений Чекко Ангольери, которые собирался опровергнуть.

— Это неверно! — собравшись с силами сказал Данте.

Ученые мужи с Третьего Неба смотрели на него во все глаза с таким видом, словно перед ними — актер и они ждут следующей его реплики. Их лица плавали перед глазами Данте как в тумане.

Внезапно поэт почувствовал, как кто-то положил ему на плечо руку, и услышал голос, показавшийся ему знакомым. Он хотел было обернуться и посмотреть, кто говорит, но никак не мог высвободить полу плаща, застрявшую между стульями. При этом ему не хотелось показаться неуклюжим в глазах этих гостей Флоренции.

Высвободив плащ, Данте внезапно вспомнил, что ему надо возразить Ангольери, рухнул на стул и повторил: «Это неверно!» — сам удивившись тому, как веско прозвучали эти слова.

У него над ухом снова раздался голос:

— Вам не кажется, что в таверне ужасно душно? От дыма очагов просто нечем дышать! Давайте выйдем на улицу и подышим свежим воздухом…

Так вот оно в чем дело! Это все проклятые очаги!

Данте вновь попробовал встать, а кто-то у него за спиной ему помогал. Опершись обеими руками о стол, поэт кое-как поднялся на ноги и хотел направиться к двери, но задержался и снова взялся рукой за кубок, желая осушить его перед уходом. Однако кубок явно приклеили к столу. Данте не мог поднять его, даже помогая себе другой рукой.

Опять шуточки хозяина таверны!

— Однорукий мошенник! — заорал поэт. — Негодяй!

На улице Данте хлестнул по лицу жаркий и влажный ветер. Поэт обливался потом. Земля колыхалась у него под ногами как набитый конским волосом тюфяк.

Проклятая грязь! Проклятые грязные флорентийнцы!

Данте сумел рассмотреть помогавшего ему человека, показавшегося ему знакомым. Тот качался перед его глазами, то удаляясь, то приближаясь. Поэт схватил его за руку и пробормотал:

— Теперь мне понятно, почему все твердили о форме… Это и требовалось доказать!

Данте крепко сжимал руку человека, который нахмурился и попытался высвободиться. Поэт еще сильнее сжал ему руку.

— Любовь оставляет свой след в чувствительной душе. Этот-то след и остается в ней, даже если оставившая его женщина исчезает. Ведь помним же мы наши сны! Поэтому-то мы и можем любить тех, кого не видим. Даже мертвых!

— Не желаете ли приобщиться к любви в ее, так сказать, практических проявлениях, мессир Алигьери? — немного поколебавшись, спросил поэта человек. — Вы много говорили о любви. Пойдемте же со мной в Рай. В лучший из пяти!