Чтение онлайн

В повестях-моногатари отсутствует линейная сюжетная связь, но есть «ступени», ведущие по себе к Миру невидимому.

Сэн-но Рикю (1533–1591), говоря о правилах чайного ритуала, главным поставил «истинное сердце»: вложить душу в приготовление чая важнее, чем следовать правилам или искусно подобрать чайную утварь.

Повесть «Гэндзи» называют вершиной японской прозы всех времен. Здесь – исток традиции Прекрасного, которая повлияла на всю последующую культуру. Все виды искусства, начиная от прикладного и кончая искусством планировки садов, обращались к повести Мурасаки Сикибу «Гэндзи». По мнению Кавабата Ясури, у Мурасаки Сикибу – японское сердце, которое передалось Басё.

Что отличает повесть Мурасаки Сикибу? Прежде всего проникновение в дух Красоты, которую тогда ощущали как «очарование вещей» (моно-но аварэ). Человек, способный чувствовать красоту вещей, не может быть плохим, не способен на коварство. Главная цель повести – донести очарование вещей. Этим она отличается от конфуцианских и буддийских книг.

Специалисты, говоря о Мурасаки Сикибу, отмечают также то, что позволило Кавабата говорить о ее «японском сердце». Для творчества Мурасаки Сикибу характерны удивительная проницательность, чувство единосущности Мира, непротивопоставление одного другому, ибо все уравнено красотой. Здесь постоянное ощущение неизменного – Основы, японского чувства прекрасного, с одной стороны, и мудрого отношения к тому, что способно обогатить это чувство, расширить духовное пространство личности, с другой. То есть, следуя Японскому Пути, не пренебрегать тем, что может дать китайская культура, но и не превозносить ее сверх меры.

Говорят, что Мурасаки Сикибу следовала завету вакон кансай («японская душа» – «китайские знания»), завещанному Сугавара Митидзане (845–903), признанным после смерти «Небесным богом» и покровителем искусств. Он был одним из просвещенных людей своего времени, возведен императором Уда в должность правого министра. Знаток китайского канона, прославленный сочинитель китайских стихов (канси), он отказался возглавить посольство в Китай, осознавая, что Японии на какое-то время лучше побыть наедине с собой, чтобы не утратить Путь, который слишком стал укореняться в сторону Китая. Свою идею он выразил в форме вакон кансай, то есть нужно изучать китайскую мудрость, но не в ущерб японской душе (вакон).

Вся история Японии в ее культурном, духовном проявлении свидетельствует о постоянном стремлении к Истине – Макото.

Характерно, что, когда на долгое время были прерваны отношения с Китаем, все взоры были обращены на возрождающийся стиль: в поэзии, живописи, музыке, каллиграфии, прозе.

В «Гэндзи» воспроизводится мысль Митидзане: «Только на основе китайских знаний дух Ямато может упрочить свое значение в мире» [229] . С одной стороны, Мурасаки признает, что невозможно пренебречь мудростью Китая, с другой – для нее это лишь знание, полезное для японской души. Ведь считается, что монотогари – это запись того, что произошло в мире богов от века богов до наших дней.

Собственно каждый народ имеет свою душу, но не каждый осознает это, не каждый заботится о ней. Счастливый выбор японцев: уверовав в Душу Ямато и всячески оберегая ее, они расширяли свое духовное пространство и уверенно вошли в XXI век [230] .

Душа многогранна. Японская душа: не только мужественный характер свойствен этой душе, но и женственный. Важно, чтобы не было чего-то одного. Если доминирует женственность, то энергия нации расслабляется и на смену утонченной аристократии Хэйана приходит грубая сила воинов эпохи Камакура (1185–1333). Но в таких случаях вмешивается Наоби-но Митама и выравнивает положение. В следующие эпохи самурайского правления уже сочетались оба стиля, мужской и женский, твердый и мягкий – «меч» и «хризантема», ставшие национальной эмблемой.

Известно, что Мотоори Норинага делал упор на «духе женственности», говоря о японской литературе, и находил его, естественно, и в сердце самурая. Скажем, самурай готов жизнь положить за своего сюзерена из чувства долга, но разве он не испытывает то же чувство тоски по родителям, детям, жене?

Вся культура японцев свидетельствует о неприятии «части», чем и привлекает тех, кто ищет свободу в сфере искусства. Когда японец говорит дзибун («я»), это еще не значит, что он ощущает себя частицей чего-то (общества, фирмы), это значит, что он не отделяет себя от остального мира и от самого себя истинного. Бун можно понимать как причастность к целому, не теряя своего достоинства.

Чем же привлекает японское искусство, пожалуй, одно из самых популярных в современном мире? Видимо, верностью Пути, естественному ритму, позволяющему не расщеплять явление, пережить его в целостности. И получается, что в формуле вакон ёсан («японская душа» – «европейские науки») акцент сместился со второго – европейских наук на первое – душу или японский образ мышления. Во всем японцы, стало быть, остаются верны своему Пути, в котором они видят смысл бытия.

В ранних японских пейзажах, в которых отчетливо ощущается влияние китайской пейзажной живописи, прежде всего эпохи Тан, мы видим нагромождения гор, вод и кущей. Позже приходит простота и лаконичность, создаются «пустые пейзажи»: ученый созерцает водопад либо плывет в лодке в сопровождении мальчика, или поэт сочиняет стихи, любуясь опавшими листьями. Пейзаж сокращается до двух-трех деталей – едва намеченные на периферии свитка горы, несколько листьев или веток (рис. 71).

Рис. 71. Кадзан Ватанабэ «Весенний пейзаж»

Японские художники в отличие от западных не создают иллюзию сплошной поверхности картины, а оставляют большие пространства незаполненными, называя этот прием ма – «промежуток», «пауза». Ма может содержаться в спектакле театра Но или Кабуки, в архаических танцах и песнях – пауза во время действия; в стихотворении – тогда это цезура; в живописи или гравюре – это незаполненные «пустые» части поверхности бумаги или шелка. «Пустота» такого рода рождает образы и идеи, которые иным образом появиться не могут. Японский исследователь Такаси Исикава, говоря о ма, отметил: «Художник через пустое пространство может выразить такие явления природы, как туман, дымка, облака, вода, или дать намек на бесконечность мира» [231] .

Героя таких картин в Китае называли «уединенным человеком, вольным мужем», он наслаждался покоем и созерцательностью одинокой жизни в горах, предавался размышлениям о природе, звездах, стихах, беседовал с друзьями, наслаждался вином и чаем.

Возможно, следуя этой традиции, Кадзан Ватанабэ (1793–1841) на своем свитке «Весенний пейзаж» (шелк, тушь, подрисовка) изобразил поэта Басё, создателя трехстиший хокку (хайку). Сохраняется даже портретное сходство. Басё узнаваем, как и на изображенных тушью иллюстрациях к его дневнику «По тропинкам севера»: круглая лысая голова, большой нос, сосредоточенный грустный взгляд. Обычай бродить по Японии в бедной одежде монаха и соломенных сандалиях характерен для поэтов той эпохи. Басё, как и другой великий поэт, писавший танка, – Сайгё, бродил по дорогам Японии, совершая многодневные переходы по горам и долам, где не встретишь никого, где можно забыть о жизни в долинах.

Оба они хотели приблизиться к природе настолько, чтобы постичь в стихах ее внутреннее содержание. «Учись у бамбука, что такое бамбук, учись у сосны, что такое сосна» – так говорил Басё, проповедуя умиротворенное внимание к потоку жизни, полную поглощенность миром природы.