Чтение онлайн

Собственно понимание Гармонии таково, каково понимание Пути, олицетворяющего единство покоя-движения. Соединяя два в одно не силовым образом – по типу эха, резонанса, оживляли сущее, предоставляя одному сообщаться с другим в сердечном отклике.

Истинное или изначальное сердце и есть просветленность, спасение человека. Все следует изначальному, ибо изначальное не имеет изъянов и не имеет конца.

Творчество воспринимается японцами как Путь. Ученые полагают, что в следовании Пути, а не временному эго, которое всегда зависит от времени и от себя, причина нестарения, вневременности японского искусства.

Считается, что боги «Кодзики» дали образец и первой танки (ута), и первому танцу (кагура). Заданный образец, ритмический строй танки более не нарушался. Правило хонкадори (следование изначальной песне), которого японские поэты придерживались во все времена, заключалось не только в том, чтобы сделать узнаваемой известную танку, слегка изменив ее звучание, но и в том, чтобы не отрываться от изначальной танки, заданной богами.

Все уже существует в непроявленной форме, в чистом виде, и изначальная танка, и изначальный звук. Это сакральное слово хон («изначальное») означает то, что принято называть «архетипом» (хондэцу), который есть сущностный признак основы. Кстати, само слово «Япония» – «Ни-хон» – основа или исток Солнца.

Итак, в неявленном виде все уже существует – и мысль, и образ, время от времени напоминая о себе в неповторимом мгновении. Потому столь органичны дзэнские принципы: гэнгай – «говорить без слов», фурю-мондзи – «передавать значение, не опираясь на “начертанные знаки”, вне текста, от сердца к сердцу». То есть вовсе не обязательно написать, чтобы увидеть, если это уже есть.

Главное для японцев – изображать «как есть» (ари-но мама), не искажать Истину, которую никогда не понимали как верность факту. Внешнее правдоподобие не в состоянии передать истинно-сущее.

Люди и боги едины, взаимопроницаемы, как Небо и Земля; человеку предназначено стать ками. Потому что все Сущее зародилось не из Хаоса, как принято у нас переводить изначальное состояние, а из вечной Гармонии, присущей первым богам.

Творчество – это встречный процесс, взаимность Земли и Неба, мастера и божества. Всякая идея, всякий образ, по мнению японцев, исходят из мира богов, человек – исполнитель. Если он способен донести Истину, то сам становится Творцом, то есть Творчество и Исполнение двуедины.

Выдающийся поэт XVII века Мацуо Басё говорил: «Кто не видит во всем цветка, тот дикарь. У кого в сердце нет цветка, тот подобен животному. Изгони дикаря, избавься от животного, следуй Творящему Духу и вернешься в Него». Это кредо японского мастера [226] .

Есть основание говорить о «целостном» характере японской культуры, не утратившей Неизменного в Изменчивом. Басё прекрасно сформулировал закон японской культуры: «Без Неизменного нет Основы. Без Изменчивого нет обновления». Оттого не увядает японское искусство, потому что они рано разглядели в цветущих и опадавших цветах Цветок Вечности.

Все может вызвать озарение – скажут буддисты. Все может вызвать восторг (аварэ) – скажут синтоисты, если сердце открыто прекрасному, если, любуясь луной или алыми листьями клена, входишь в молитвенное состояние. Именно об этом говорил поэт Мёэ (1173–1232): «Глядя на луну, я становлюсь луной. Луна, на которую я смотрю, становится мною. Я погружаюсь в Природу, сливаюсь с ней».

Путь – это не только взаимоприсутствие и взаимопорождение, но и чередуемость сторон, позволяющая не утратить Основу (как вдох-выдох позволяет не прерваться жизни). Японцы вверили себя Пути, и потому так явственно просматривается смена эпох: то преобладает «мужской» стиль в культуре, то «женский». Так было с самого начала: на смену преисполненных таинственной силы сосудов Дзёмон, тайна которых до сих пор не разгадана, приходит мягкий, женственный стиль керамики Яёй (III в. до н. э. – III в. н. э.). Одно уравновешивает другое по требованию вселенского Равновесия (Ва). На смену жизнестойкой, как японская слива, зацветающая в феврале, поэзии «Манъёсю» приходит изысканная, как цветы быстро опадающей сакуры, поэзия антологии «Кокинсю» (905 г.). Потом вновь ищут таинственную красоту югэн, как в театре Но.

Некоторые выдающиеся представители японской культуры, как Камо Мабути, были сторонниками «мужского» стиля и признавали главными достоинствами «японского сердца» прямоту и правдивость. А вот Мотоори Норинага оказывал предпочтение «женственному» стилю, позволяющему японской поэзии хранить Путь богов, дух великодушия и утонченности. По его словам, в изяществе – основа Пути поэзии, и, значит, все в человеке, начиная от сердца, должно быть изысканным. Нужно избегать всего грубого, вульгарного, мелкого в чем бы то ни было – в чувствах, словах, манерах, обрядах, а почитать все утонченное, гармоничное, спокойное, дух благородства.

Японское кокоро – это нечто особенное, то, без чего нет ни японской поэзии, ни японской повести. Ничего нет, потому что нет того, что лишено сердечного дара, – будь то человек или травы, деревья, времена года. И у каждого свое сердце. Это то, что делает каждую вещь самой собой, живой и одухотворенной.

Японский мастер знает, что можно через одно сказать обо всем, но нельзя через все сказать об одном. Один японский поэт сказал: «Написать стихотворение, которое нравилось бы всем, – нетрудно, а написать такое, которое нравилось бы одному, – трудно».

Когда ученики мастера Кобори Энсю захотели похвалить его коллекцию чайной утвари, то сказали, что каждая вещь у него изумительна, не то что у Рикю (XVI в.): его изделия может оценить лишь один из тысячи. На что мастер с горечью ответил: «Это говорит о моей заурядности. Великий Рикю любил те вещи, которые нравились только ему. Я же невольно приноравливаюсь к вкусам других. Рикю в самом деле был один из тысячи мастеров чайной церемонии» [227] .

Японцы уверены: каждый миг таит в себе Вечность, в каждом цветке выражена суть всех цветов. В этом особенность видения японцев: «Одно во всем и всё в одном». То есть единичное в его полноте дает пережить Единое. Извечная, сокровенная Красота является в неповторимом образе, что и позволяет пережить явление в его подлинности. Вместе с тем каждая вещь пребывает в Пути, в следующий момент она уже не та. Мастер творит, сообразуясь со временем года, но новая весна уже не та весна или та и не та, как в дзэнском афоризме: «Каждая встреча бывает лишь раз». В каждой мысли содержится тысяча мыслей. Едино знание сердца, но уникально каждое его проявление.

Изначальная Форма, или изначальная, не-линейная связь, запечатлевшая видение древних японцев, стала структурообразующей в японской культуре. По-японски это «возводить одно над другим», может быть, одно из самых древних слов, которое не раз упоминается уже в «Кодзики» и в постоянно встречающемся сочетании «восемь облаков», расположенных друг над другом по вертикали. Т. П. Григорьева увидела в этом древнем образе структурообразующее начало, которое обусловило композиционное построение и в архитектуре (форма пагоды: один ярус находит на другой), и в письменности – вертикальные строчки [228] .

Эту восходящую ярус за ярусом структуру можно обнаружить и в храмовой архитектуре, и в строении пятиярусных и семиярусных пагод, и в чередовании пяти– и семисложных слов в танка (пятисложные стихи). Она же в вертикальных рядах японской графики кана, которая, как уже говорилось, появилась в IX веке, чтобы уравновесить «мужской стиль» китайской иероглифики мягкостью, гибкостью женской манеры письма.

Ту же вертикальную ось, соединяющую с Вечным, обнаруживаем и в хайку (или хокку) – трехстишиях. Говорят, хокку – это сжатая до точки Вселенная.