Чтение онлайн

Как вы думаете, что кричала я?

ПИСЬМО Н.ХРУЩЁВУ

Уважаемый Никита Сергеевич! Здравствуйте. Очень прошу простить меня за то, что в такие горячие дни для нашей Родины и для всего Мира я обращаюсь к Вам с личной и на первый взгляд неважной просьбой. 20 августа этого (1960 г.) года ушёл из жизни мой отчим Этингер Владимир Гаврилович, боец, защитник Сталинграда, имеющий 5 наград, член партии с 1942 года, художник, член МОСХа. Итог жизни был очень неожидан для членов семьи (меня и мамы) и для товарищей. Как установило следствие, причиной самоубийства было психическое расстройство нервной системы на почве алкоголизма. Пить он начал давно, и, когда это принимало серьёзные формы, мама обращалась в партком, чтобы на него как-то подействовали. Вместо того, чтобы действовать вместе с мамой, они создавали мнение о маме: жалуется, значит плохая. С ним либеральничали, жалели и упустили тот момент, когда ещё можно было что-то сделать. А потом пьянство перешло в алкоголизм. Мама собственными усилиями несколько раз устраивала его в больницу, и вот как раз в июле он лежал в больнице на улице Радио и, как всем казалось, поправился. Мы с мамой не знали, что это серьёзная психическая болезнь и ругались с ним как с пьяницей. Когда он пил, дома было не всё в порядке, у нас были скандалы (да это и естественно, что мы не могли мириться). Об этих скандалах кое кто знал, и его товарищи обвиняли маму. Вышел он из больницы 29 июля, приступил к работе.

Мы в это время отдыхали: я – на юге, мама – под Москвой. Мама приехала домой и нашла его в очень хорошем состоянии. Он даже отказался выпить в кругу друзей. Успокоенная этим, мама опять уехала на несколько дней. Приехала, они пошли в магазин покупать маме пальто. Он выпил, антабус не подействовал. Это привело его в ужас. Они срочно побежали к лечащему врачу. Врач-психиатр повела себя хуже, чем ведёт палач на плахе. Она грубо отрезала перед ним все пути к надежде, не подбодрила его и отказалась что-либо с ним делать. В то время он одним говорил, что повесится, а маме, – что любит жизнь. Мне он написал письмо на юг впервые в жизни. Лялька, я мечтаю с мамой поехать на Волгу работать, писать. Я решил жить в семье по-новому. «0 августа они вышли в город, на улице Горького мама зашла в магазин. А он убежал от неё. И через полчаса мама нашла его в мастерской повесившимся. На этом должна была бы кончиться история, но…

Никакой гражданской панихиды не разрешили, даже венок от МОСХа запретили… Мы, грешные простые люди, не понимаем, что есть такие негласные законы партии, что человек много сделавший для Родины, для Партии, не заслуживает простой дани уважения, которое отдают в последний час покойному.

Но и это не всё. Друзья решили написать некролог, потому что другом то он был очень отзывчивым и хорошим. И это запретили, ссылаясь на негласный закон. Потом с помощью прокурора через месяц после смерти мы повлияли на партком, и они согласились. Мы немного успокоились, а через 2 месяца, 8-го октября, нам сообщают, что всё-таки некролог не напечатают. И делают это как бы в отместку маме. Мстят ей за то, что она как бы была «нехорошей» женой. Так ведь умер то он, а не мама. Зачем же мстить живым. Мы воспринимает это как неуважение к нему и нам очень больно и обидно, потому что для товарищей он был в тысячу раз лучше, чем для семьи. Ни о каком пособии, кроме денег на похороны, ни о какой помощи или моральной поддержке мы даже не заикаемся. Но нельзя же травмировать нас уже два месяца после смерти. Да чем он грешнее Фадеева и Маяковского, и многих других знаменитых людей. Он же не знаменитый, он просто труженик. Почему же к нему применять негласные законы, от которых веет феодально-патриархальными пережитками. Как бы ни были плохи мы, он для Партии и для работы был хорошим и заслуживает хотя бы некролога. Мы беспартийные и не знаем многого. Мы очень просим ответить Вас (чтобы немного успокоиться), есть ли такой негласный закон?

С искренним уважением, Данциг Ирина Владимировна.

Володя Гапошкин, в доме которого проходили поминки, написал новый некролог.

У Дины Рубиной: «В компаниях, рассуждающих о судьбе писателя (художника), касаются его жены, якобы стервы, отравившей ему жизнь». Женщина – жерва любви – посвящает талантливому мужчине свою жизнь, отдаёт своё здоровье, а остаётся в тяжёлой жизненной ситуации чаще всего одна.

На съёмках фильма «Сталинградская битва».

Его друзья-собутыльники пальцем не пошевелили, чтобы поддержать маму. Я заговорила только после смерти мамы, через 28 лет. В МОСХе, через массу унижений, получила разрешение сдавать картины в художественные салоны. Картины продавались сразу, я поняла, что надо требовать выставки. Началась тягомотина. Время изменилось, и с 1992 года за зал надо было платить. Сдала 25 картин на холстах в Галерею «Ренессанс» в «Доме художника». Владельцы Галереи выставили картины на балконе 2-го этажа, и все натюрморты были проданы сразу же. Потом постепенно продался и Байкал, и Осень, и… А сама я встала у парапета на набережной, на Крымском валу, и начала торговать. Вдруг подошёл англичанин и отойти не смог. Ему нравилось всё. Через переводчицу он сказал, что большинство картин, которые он видит у художников здесь – это списано с коробок конфет и календарей сотнями копий. А у меня он увидел, что автор сам был на природе. И копий нет. Так я познакомилась с англичанином Филипом из Лондона (Стоунхендж). Он сказал, что только что был на вернисаже в Измайлово и купил 5 картин мариниста Пассана-Сабкова у его дочери. Это был друг дяди Володи, безногий художник Толя Пассан. «Мир тесен», – сказал Филип. «Я буду собирать их картины и после смерти их сведу». Филип Чарлз купил у меня 23 картины и увёз их в Англию, в Бриджстоун. Мир тесен.

Чёрно-белые фотографии времён его жизни, когда картины писались по заказу Товарищества художников, а фотоплёнка была чёрно-белая (до 1963 года). А цветные фотографии – это моё творчество и заслуга цифровых фотоаппаратов.

Каманин, Куманьков, Поливанов, Радоман, Судаков, Цыплаков, Богородская, Мессерер, Чулович – тогда ещё были живы. Никто не помог мне в реализации картин среди своих клиентов. Только в 1998 году я сумела организовать выставку в Художественном салоне на Петровке.

Вдруг раздаётся звонок: «Я родственник первой жены Володи, Александр. Я помню его первые картины. Дача у нас была под Тарусой, на Оке». Картины «Ока» и «На Оке» я выставляла на выставке. Я пригласила Александра к себе домой, показала картины, альбомы. В альбомах были карандашные зарисовки Володиной первой жены, Ирины, сына Алексея. Александр сказал, что Ирина жива, но с ним не общается (и в 2021 году, когда я встретилась с внуком Володи, я узнала, что 94-летняя Ирина ещё жива).

14 сентября 1959 года, Дом творчества художников «Горячий ключ» (за год до смерти). Володя: «Мне необходимы деньги на лечение, краски, поездки на пленэр. Денег надо 350 рублей».

Оля отвечает: «Я не могу субсидировать тебя, и не стыдно писать мне об этом? Хватит требовать от меня бесконечно денег. Ты из Железноводска писал, что бросил пить. Я не верю тебе больше. Оля».

За всю совместную жизнь ни одного подарка от него не осталось. Осталась ваза, которую ему дарили…

И в 54 года остаётся одна. Выглядит на 40. На все ухаживания отвечает отказом. В отличии от меня, ей каждый ухажёр предлагает замуж, т.к. видит порядочность в её глазах. И больше она никогда не выходит замуж и не подпускает к себе ни одного мужчину.

Роза Марковна (в СССР – Мироновна) Экелис родилась 30 октября 1877 года в городе Умань, на Украине, в семье купца 1-ой гильдии. Этот старинный город был основан в XV веке, где лучшим памятником прошлому был дивной красоты парк, разбитый когда-то польским магнатом Потоцким в честь любимой жены Софии, «Софиевка». Я написала это так спокойно, а на самом деле из книги Дины Рубиной «Это были миллионеры, выбились великим трудом и умом, потеряли всё и эмигрировали» в Берлин, снимали 2-е комнаты, в одной жила бабушка с Олей и отчимом, в другой жили Экелисы, бывшие миллионеры. Но скатерти, наволочки и многое другое с дореволюционной эпохи сохранились и выручали маму во время эвакуации. Сохранился конверт с двумя визитными карточками Экелиса и фотографии Экелисов. Вышла замуж за купца 1-ой гильдии Абрама (в СССР – Георгия) Купермана и стала Куперман Роза Мироновна. Родила троих детей: Иосифа (Зёзю), Александра (Шурика) и Оленьку. А потом встретила Лёву Хамермана, который был старше неё на 20 лет. Бросила всё и, взяв детей, в 1906 году удрала с ним в Выборг. Развод получила только в 1916 году. Затем они жили в Берлине. И только после смерти Лёвы мама взяла бабушку в СССР, в Москву. С 9 мая 1930 года у бабушки появился советский паспорт с пропиской на улице Станкевича, дом 6, квартира 15 (напротив Консерватории). А с 7 марта 1931 года – на 7-ом Ростовском переулке. Сохранилось 8 старинных фотографий бабушки в роскошных платьях с кринолином.

Моя красавица бабушка прожила со мною неполных 7 лет. Запомнилась мне только больной, беспомощной в эвакуации. Я касаюсь её ног пальцем, и остаются ямки (сердечная недостаточность, ноги были как поленья). Всё, что знаю о ней, было от мамы и от соседей. Помню, что мама всегда говорила, что я очень похожа на бабушку. Смотрю на её девичью фотографию: да, – это я. Но я в старости, совсем не похожа на старую бабушку. В 66 лет я выглядела намного моложе.

А теперь в зеркале – я копия мамы. Какие у нас были косы, и обе облысели от облучений. В последние дни её жизни я заплетала ей такую тоненькую косичку. А сейчас себе заплетаю. От бабушки остались малюсенькие швейцарские часики, «розочка» в петлицу пальто или жакета, циферблат с однокопеечную монету, шейка в петличку и основание, где механизм, как кулёчек с пятикопеечную монету. И семь фотографий в роскошных платьях с кринолином, в кружевах. Она всегда вышивала, поэтому у нас полно уникальных наволочек, скатертей, салфеток, кружев. Остались панталоны с дыркой по середине, нижняя юбка, саше для платочков, рушники для икон и лаковая японская шкатулка с орудиями труда белошвейки. В Берлине бабушка работала белошвейкой монастыря на Екатеринштрассе. Сохранилась мамина фотография: девочка вся в кружавчиках. Соседи после войны вспоминали в каких кружавчиках ходила я. В Музей Маяковского сдала крестильные рубашечки для мальчика и девочки. Хранится тетрадка в клеточку, где бабушка делает выкройки и переводит на кальку с журналов монограммы. Каждая вещь в нашей семье с монограммами: Р.Е., Р.К., О.К., О.Д., В.Д. (а мне мама крестиком вышивала И.Д., когда отправляла в пионерский лагерь, каждые штанишки, каждую маечку.