Чтение онлайн

– Юр, слушай... Да прекрати ты пялиться на её задницу, молода она ещё для тебя!
– выхожу из себя я, наблюдая, как тот сверлит глазами уходящую официантку.

Тот обиженно переключается:

– Ну, Колян, от кого-кого, а от тебя...

– Короче, Юр, слушай сюда. Мне неделю уже снятся реалистичные сны.

– Ну, это нормально, братан: даже кошкам они снятся! А мне на днях такое приснилось, ты не представляешь: тёлка с титьками, как у Саманты Фокс, помнишь плакаты из девяностых?
– ржёт тот во весь голос.
– Ленка, жена, офигела - у меня аж встал среди ночи, ага?..

При последнем пассаже скромная парочка за соседним столиком (по виду скрипач консерватории, и оттуда же хористка) немедленно превратилась в каменные изваяния. Хоть сейчас выставляй в биеннале под авангардным названием 'Тихий ужас', допустим. Или, просто: 'УжОс' - так, пожалуй, наглядней. Господи, как же я вас понимаю, ребята! Но мне очень надо, простите.

– Юр, ты не понял. Мне вторую неделю снится, что я Ежов.

– Кто-о-о-о-о?..
– едва не давится тот креветкой.
– Ежов?!

– Ежов. Нарком НКВД.

– Это которого рукавицы, что ли?

– Они самые.

– Маленький такой и расстреляли его, после которого Берия был?

– В точку, Юр.

– Снится, и что? Мало ли - может, кино какое поглядел, да запало...

– Не запало, Юр. И не кино. Снятся события, о которых я представления не имел. А потом лезу в интернет, и оказывается...

Я пересказываю ему последние два сна - о расстреле Бокова со священником и утреннем 'дуй-перебздуе' на деловых переговорах.

...
– Марьясин этот, с которым Ежов пепел сдувал... Ну, газами - он глава Госбанка был, я поглядел. Расстрелян в тридцать восьмом.

– Проиграл, значится?
– участливо интересуется тот.

– Наверное. Я проснулся как раз.

Толстяк отставляет пиво и некоторое время смотрит на меня. После, не спрашивая, быстрым движением оттягивает сперва одно, затем второе веко. Когда потная ладонь ложится на лоб, я отдёргиваюсь:

– Да здоров я! Вроде бы... Температуры нет, глюков не ловлю. Пока бодрствую.
– добавляю я нехотя.
– Ты самого главного ещё не знаешь, Юр.

– Так рассказывай, не томи.
– бесшабашность его мигом улетучилась, как не бывало. Сейчас мне в глаза внимательно смотрит не попирающий нормы морали жиртрест, а опытный спец своего дела. Видал я такие взгляды - у всех врачей они одинаковы.

– Короче...
– задираю я рукав.
– Вот этот синяк, Юр, я получил там.

– Где?
– голос его становится вкрадчиво-маслянистым.
– На работе?

– На расстреле! Упал неудачно, ударился.

– Ты упал?
– уточняет он.

– Я... То есть, он. Ежов. Но я был им.

– Угу...
– мрачно задумывается он.

– А пятно это...
– демонстрирую я ему измазанный рыбой рукав.
– Пятно это той от той самой рыбы, что лежала в газете. Я на совещании уснул, а просыпаюсь... И вот.
– Беспомощно развожу я руками.

– Радужка в норме, лоб - тридцать семь, максимум... А знаешь-ка что, братан? Ты бы не поленился, а заехал ко мне в Кащенко завтра, с утра, допустим? Как тебе?

– Больным, значит, считаешь?..

– Зачем сразу больным, эй?
– раздвигает тот губы в улыбке.
– Нет такого понятия - больной, забудь. Посмотрим, обследуем - я лично тобой займусь, не переживай! У нас там знаешь, какие медсёстры, Колян? М-м-м-м... Я вот недавно...

Юрка участливо тараторит, стараясь казаться весёлым, а я почти не слушаю, оглядывая окружающую обстановку. Этот дом, как и многие на Тверской, сталинской постройки, помнит он и Ежова, и многих других деятелей того времени.... Интересно, а что располагалось тут в тридцатые? Явно ведь, не кофейня 'Канчеллерия'?

Что-то происходит. Оранжевые обои неожиданно становятся прозрачными, исчезая и растворяясь, а вместо них появляется грубая побелка. Сквозь стильный столик с говорящим Юркой становится видно массивную деревянную контору, подобно тем, что стояли в старых почтовых отделениях. Через несколько секунд нет ни столика с Юркой, ни снующих официанток в холщовых передниках... И я не сижу уже, а стою, лихо заложив руки в карманы галифе. Совсем как в далёкой молодости, перед войной. Когда работая слесарем любил гулять по городу вот так, по-блатному.

– Елизавета Геннадьевна?
– франтовато ставлю я сапог на носок.
– Пардон муа, так сказать, от нас к вам?

Заливистый кокетливый смех раздаётся в ответ, и я приосаниваюсь ещё больше.

Мне хочется казаться галантным и обаятельным, и потому я, ко всему прочему, сжимаю в зубах папиросу, выпуская облака дыма в потолок.

– А что это вы, Николай Иванович, так непонятно говорите?
– отвечает мне красавица в гранатового цвета помаде за конторкой.
– Мне и половины не разобрать!

– Это хранцузский, Елизавета Геннадьевна!
– отвечаю я улыбаясь.
– Что-ж вы думаете, мы там совсем необразованные, а?

– Какой вы... Загадочный и разносторонний, Николай Иванович! Каким и должен быть настоящий мужчина!

Правильно говорит, молодец. Хорошая баба! Постояв чуток, я подваливаю поближе к стойке. Так сказать, на абордаж.

– А как смотрят красавица на то, чтобы прокатиться по шоссе? Так сказать, с кортежем? Цветы-ягодки ихних щёчек не нуждаются в ветерке за окошком красивого авто?

Как удачно я сказал!

– Что вы, Николай Иванович, как можно? Рабочий день ведь на улице! Заведующий наш ругаться будет, товарищ Киреев...
– опускает та глаза в пол.
– Прогул поставит! Он мне завсегда их ставит за опоздания!
– та переходит на шёпот.
– Злюка, каких свет не видывал! Грозился уволить!

Заведующий, говоришь? Прогулы?

– Начальник?
– запах её духов сводит с ума, и встав на цыпочки, я касаюсь щекой её губ. Робкая, поцелуй почти не чувствуется... Гранатовый, поцелуй - Начальник, значит? А ну-ка...

Кивнув охране, делаю несколько быстрых шагов к двери, за которой попрятались сотрудники ателье. Так её, пинком!

Персонал скучковался в дальнем углу, за кучей отрезов - бугай-переросток в толстовке да несколько девок-швей, столпились вокруг, будто овцы у барана. Последний сразу вызывает у меня стойкое чувство неприязни - слишком высокий, не люблю таких.

– Здравствуйте, товарищ Ежов!
– голосит нестройный хор.

Киваю легонько. Охрана расходится по комнате, встав у окон.