Чтение онлайн

– Киреев?
– цежу сквозь зубы.

– Я, товарищ Ежов!
– белый как мел директор выдвигается из кучки.

В каждом движении видна раболепная покорность... Даже смешно - бугай, а кажется маленьким! Я вот, метр с кепкой, а какой большой!

– Ты не родственник того самого Киреева? Расстрелянного, как враг нашего трудового, советского народа?
– громко интересуюсь я.

Человек меняется в лице, хотя казалось бы - куда уж?

Возле Киреева мгновенно становится пусто: только что ещё стоял человек в окружении сотрудников, и - бац, на тебе - совсем одинёшенек.

– Слушай теперь меня внимательно, 'товарищ' Киреев...

Сквозь грубую побелку проступают оранжевые обои, ателье растворяется, закачавшись в белесом мареве...

– Коля, Коля!!! Очнись!!!
– кто-то безбожно лупит меня по щекам.
– Коля, твою мать, не дури, ну?!..

Нет ни сотрудников ателье, ни Киреева с белым лицом. Даже грубой побелки и красавицы в гранатовой помаде - тоже, нет. Есть только испуганное лицо Юрки совсем рядом и кофейня. Как её там? 'Палаццо делла Канчеллерия', в старом доме на Тверской.

Где всё по-прежнему: академическая парочка за соседним столиком, шмыгающие официантки в холщовых передниках...

– Очухался?
– Юрка внимательно смотрит мне в глаза.
– Ну, брат, я не ожидал: ты отрубился мгновенно, зрачки закатились и опал на спинку... Как от передоза...
– он пристально щурится: - А ты часом не это, брат... Не балуешься наркотой?.. А то знаешь, штука такая...

– Очумел?
– выдавливаю я, с трудом распрямляясь.
– Сколько я провёл в отключке?

– Я время не засекал, конечно, но с полминуты с гарантией.
– Юрка не отводит от меня взгляда, словно что-то увидел.
– Скажи, а ты...

– Ты не поверишь, но я только что видел сон, Юр.

– Сон?

– Да. Про Ежова и это же место. Раньше здесь находилось ателье, а Ежов приезжал сюда к одной из любовниц.

Вкратце я пересказываю очередное видение психиатрическому другу. Друг, к его чести, на сей раз предельно серьёзен.

– Гранатовая помада, говоришь?
– угрюмо спрашивает тот, когда я заканчиваю.

– Ага. Ежов маленьким был, метр с кепкой. Ну, и поднялся на цыпочки, чтоб та его чмокнула.

Ничего не отвечая, тот внимательно осматривает ладонь. Затем, перегнувшись через столик, бесцеремонно трёт мою щёку пальцем. От неожиданности я даже не успеваю отдёрнуться, а когда делаю это со словами: 'Да всё уже, тут я!!!..', тот, ничего не говоря, молча садится на место. И тут до меня, что называется...

– Помада?!

Ещё раз глянув в ладошку, тот пожимает плечами.

– Покажи!

Нехотя тот протягивает руку. Ту самую, которой лупасил меня по фейсу, приводя в чувство. Между указательным и средним пальцами отчётливо виднеется красное пятно. Насыщенно-гранатового такого цвета. Точь-в-точь как у той красавицы, что улыбалась Ежову за стойкой ателье тридцатых годов. Мля...

– Ты понимаешь, старик, что этого просто не может быть?
– прихлёбывая из очередной кружки, Юрка расходится вконец.
– Потому что не может быть никогда? Не может человек перемещаться во времени, ещё и принося оттуда материальные, понимаешь? Материальные, вещи! Помада и рукав твой в рыбе, как и синяк - они материальны, понимаешь? В глюки и психиатрическую картину, ты уж прости - обусловленную неврологией, опухолью, наркотой, ещё чем - я поверил бы, как два пальца. Там ещё и не такое люди видят, но тут...
– с этими словами Юрка делает солидный глоток, разом вливая оставшиеся полкружки в бездонное чрево.
– Официант!.. Ка! Повторить!

– И что мне теперь?
– отставив кофе, я бездумно таращусь в освещённую Тверскую за окном: бесконечный поток автомобилей, мигающие рекламные вывески... Кому-то есть дело до меня?

– Что, что... Кстати, ты Сталина не видал ещё? В своих образах?

– Сталина не приходилось. Расстрелы в основном, дом его... Дочка у него с моей Наташкой ровесница. Я гуглил - приёмная, вроде. Но тот от неё без ума был.

– Угу, угу...
– Юрка задумывается.
– Слушай, такой вопрос к тебе: Ты этого своего Ежова изнутри видишь, говоришь? Ну, то есть, он - это ты как бы, да?

– Не мой он, и не надо тут...

– Ну, Ежова, не обижайся?
– заглядывает тот в пустой стакан.

– Ну, да.

– То есть, получается, вы одна личность в твоих глю... Снах?

Я задумываюсь.

– Вроде бы. Но при этом я наблюдаю происходящее как бы изнутри.

– То есть всё-таки не одно сознание, получается? Разные?

– Получается, так.

Юрка торжествующе принимает от ошалевшей уже бегать туда-сюда официантки очередную порцию алкоголя. Дождавшись, пока та исчезнет, прихлёбывает, подмигнув:

– Понимаешь, к чему я клоню?

– Неа.

– Ну, включи мозг, старик: если ты видишь происходящее изнутри, отдельной личностью, попробуй начать делать что-то от себя самого! Находясь в нём!

– Как это?
– не понимаю я.

Вид Юрки являет собой полнейшее разочарование. Будто все его труды пошли прахом из-за какого-то полного тупня меня.

– Как это, как это...
– недовольно морщится он.
– Взять, и сделать что-то не от лица наркома НКВД Николая Ежова, гори он в аду, а от тебя, Николая Костикова! Ведущего пиарщика своих рогов и копыт, или, что у вас там за контора...

– Неважно. Продолжай?
– я больше не смотрю в окно. Внимание моё всецело сконцентрировано на Юрке.

– Ну, сам не понимаешь, что ли? Приснился тебе твой друган, к примеру...

– Юр!

– Ладно, ладно. Приснился тебе палач и кровопийца Николай Ежов. Что у него там? Очередной расстрел?

– Допустим?..

– А ты берёшь такой, и расстрел этот отменяешь. Говоришь мол: приказываю освободить таких-то и таких-то, невиновны они, мол, и жертвы произвола. Бинго - и люди живы, и ты понимаешь, что берёшь свои глюки под контроль!

– И что потом?

– Что, что... Не знаю. Ежова твоего наверняка пристукнут, как не выполнившего разнарядку партии и самого, так сказать...
– довольное лицо его излучает свет и радость.

А я смотрю на него, и по спине начинают бежать зябкие мурашки. Потому что только сейчас, со словами друга детства, до меня начинает доходить весь ужас происходящего со мной.

– То-то и оно, Юр. Я же про синяк тебе рассказывал, да? Пристукнут Ежова, и... А его и без того, кстати, скоро пристукнут. Судя по событиям, сны мои - про конец тридцать восьмого, там тоже осень, как и у нас. Закат карьеры, Берия уже в наркомате во всю рулит. Весной тридцать девятого кровавого карлика арестуют, предварительно переведя в наркомы водного транспорта, а расстреляют в феврале сорокового. Полтора года, от силы. Понимаешь, о чём я?

Юрка становится серьёзным. Подумав чуть-чуть и отставив пиво, говорит без тени усмешки:

– Я как врач, Колян, во всю эту ерунду не верю и никогда не поверю, иначе несоответствие профессии и все дела... Нельзя мне, понимаешь? Я в дурке работаю, у нас и без того хватает всяких... Наполеонов с Ежовыми.

Наверняка, на лице моём в этот момент отображается такая гамма эмоций, что тот не выдерживает:

...
– Но как твой друг, Коль, в этом поучаствую. И без того, к тому же...
– тот брезгливо вытирает ладонь о скатерть, подмигивая. Короче, чувак: не дрейфь. Будем делать так, чтобы Ежов со своего поста не слетел, раз так. Вооружившись историческими данными. Но для начала, Коль, надо пытаться там стать собой. Не вслепую наблюдать творящийся беспредел, а начать участвовать в нём от своего, понимаешь? Своего лица. Всю жизнь мечтал поменять историю, а особенно - её сталинский период. Ты же сам, как понимаю, тоже того бардака не одобряешь?