Чтение онлайн

– Вы, вероятно, всегда понимали это?

– Я предостерегал Рейчел, - кивнул Лео.
– Но она, конечно, не верила. Отказывалась верить. Она внушала себе, что это ее родные дети.

– Тина всегда казалась мне темной лошадкой, - сказал Филип.
– Возможно, потому, что она не совсем белая. Кто был ее отец, вы знаете?

– Кажется, какой-то моряк. Возможно, индиец. Мать не могла точно сказать, - сухо добавил Лео.

– Совершенно непонятно, как она на что реагирует, что думает. Говорит мало.
– Филип замолчал. А потом выпалил:

– О чем, интересно, она знает, но помалкивает?

Он заметил, как рука Лео, переворачивавшая страницы, замерла в воздухе. На мгновенье стало тихо, затем Лео спросил:

– Почему вы думаете, что она говорит не все, что знает?

– Но, сэр, это же очевидно, разве нет?

– Мне не очевидно, - сказал Лео.

– Ей известно что-то, что может повредить какому-то определенному лицу, вы не думаете?

– Я думаю, Филип, вы уж простите меня, что рассуждать на эти темы крайне неосмотрительно. Можно нафантазировать лишнее.

– Вы меня хотите припугнуть, сэр?

– Какое вам, в сущности, до всего этого дело, Филип?

– В смысле, что я не полицейский?

– Да. Именно это я хотел сказать. Полицейские обязаны выполнять свою работу. Их долг - разбираться, что и как.

– А вы сами не хотите в этом разобраться? Или.., или вы и без того знаете, кто убийца? Знаете, сэр?

– Нет.

Краткость и страстность его ответа поразили Филипа.

– Нет, - повторил Лео и ударил ладонью по столу. Сейчас он был совсем не похож на того тихого и замкнутого книжного червя, которого так хорошо знал Филип.
– Я не знаю, кто убийца! Слышите? Не знаю. Не имею ни малейшего представления. И не хочу, не желаю знать.

Глава 17

– Эстер, а ты что тут делаешь, душечка моя?
– спросил Филип.

Он катил в своем кресле по коридору. А Эстер стояла в коридоре у окна. При звуке его голоса она вздрогнула и оглянулась.

– А, это ты, - проговорила она.

– Созерцаешь Вселенную или хочешь выпрыгнуть из окна?
– поинтересовался Филип.

– С чего это ты взял?
– с вызовом спросила Эстер.

– По лицу прочел, - ответил Филип.
– Однако, если ты и вправду задумала такое, предупреждаю: данное окно для подобных целей не годится: оно слишком низко от земли... Ну подумай сама: до чего неприятно будет получить перелом руки и ноги вместо благодатного забвения, которого ты жаждешь.

– Когда-то Микки вылезал из этого окошка и спускался по стволу магнолии. И возвращался тем же путем. А мама об этом и не догадывалась.

– Чего только не скрывают от родителей! Можно целую книгу написать на эту тему. Однако если ты все же подумываешь о том, чтобы свести счеты с жизнью, Эстер, то гораздо надежнее будет прыгнуть с того места, где беседка.

– Это где выступ над самой рекой? Да, там разобьешься в лепешку о камни!

– У тебя слишком пылкое воображение, Эстер. Большинство людей вполне удовлетворила бы газовая духовка: аккуратно сунул туда голову - и порядок. Или того проще: выпить целую пачку снотворного.

– Я рада, что ты здесь, - неожиданно сказала Эстер.
– С тобой всегда можно поболтать на любые темы.., о чем угодно.

– Мне ведь теперь больше особенно и заняться нечем, - признался Филип. Пошли в мою комнату, поболтаем еще.
– И, видя, что она колеблется, добавил:

– Мэри внизу, пошла приготовить для меня какое-то несъедобное угощение своими собственными белыми ручками.

– Мэр меня не поймет, - сказала Эстер.

– Эта верно, - согласился Филип.
– Мэри ничегошенькй не поймет.

Он покатил дальше, и Эстер пошла с ним рядом. Она открыла дверь их гостиной и пропустила Филипа вперед.

– А вот ты понимаешь, - сказала она, входя следом.
– Почему?

– Видишь ли, бывают ситуации, когда такие мысли не могут не прийти в голову... Например, когда со мной случилась эта история и я понял, что могу остаться калекой на всю жизнь...

– Да, - сказала Эстер.
– Это, наверно, было жутко. Жутко. Ты же летчик.

– "Высоко-высоко по небу летит на белой тарелочке сахарный бисквит", шутливо продекламировал Филип.

– Прости меня, ради Бога! Я такая эгоистка.., я не подумала.., это я должна была проявить сочувствие.

– И хорошо, что не проявила, - сказал Филип.
– И вообще, это время у меня уже прошло. Ко всему можно привыкнуть, Эстер. Сейчас эти слова для тебя пустой звук, но в конце концов ты убедишься, что я прав. Если только не успеешь раньше наделать всяких глупостей. Ну давай рассказывай. Что такое случилось? Повздорила, наверно, со своим дружком, этим неулыбой-медикусом?

– Нет, не повздорила. Все гораздо хуже.

– Обойдется, - сказал Филип.
– Вот увидишь.

– Нет, никогда. Тут уже ничего не исправишь.

– Эх, Эстер, какая же ты максималистка. Для тебя все либо белое, либо черное, да? И никаких полутонов.

– Что поделаешь, - ответила Эстер.
– У меня всю жизнь так. Чего ни задумаю, за что ни возьмусь, все у меня получается шиворот-навыворот, не как мечталось. Я хотела, чтобы у меня была своя жизнь, хотела кем-нибудь стать, что-то делать. И все так, впустую... Я часто подумывала о самоубийстве. Лет с четырнадцати.

Филип слушал ее очень внимательно. А потом спокойно, деловито проговорил:

– Между четырнадцатью и девятнадцатью очень многие решаются на самоубийство. Это такой возраст, когда как бы смещаются пропорции. Школьники хотят свести счеты с жизнью, потому что боятся провалиться на экзамене, школьницы - потому что мама не пустила в кино с мальчиком, который нравится ей, но не нравится маме. В этом возрасте все окрашено в неестественно яркие краски - и радости и огорчения. Совсем как в кино. Либо полный мрак, либо на седьмом небе от счастья. Но эта острота восприятия с возрастом проходит. Твоя беда в том, Эстер, что ты все никак не повзрослеешь, а пора бы.

– Мама всегда была права, - вдруг сказала Эстер.
– Бывало, я хочу что-то сделать, а она не позволяет. И всякий раз выходило, что права она, а не я. И я не могла этого вынести, просто не могла! Вот и решила доказать себе, какая я храбрая. Уехать и жить самостоятельно. Проверить, на что я способна. Ну и ничего из этого не вышло. Актрисой я оказалась никудышной.

– Естественно, - сказал Филип.
– Ты же не умеешь сдерживать свои эмоции, вживаться в роль, так кажется, говорят актеры. Ты слишком занята собственными переживаниями, моя милая. Ты и сейчас все драматизируешь, преувеличиваешь свои проблемы.