Чтение онлайн

Хватов на цыпочках осторожно вернулся к столу секретарши. Теперь он твердо знал, что его, так называемый друг, обязательно пойдет на повышение. «Но почему не я? Чем я хуже моего товарища? И нашей Маше он больше нравится, чем я и начальство его не забывает». Глубокая зависть, переходящая порою в ненависть к лучшему другу, охватило его душу и ум. В глубинах своей неизведанной им самим до конца души, он полагал, что подобного события с Ульяновым не произойдет, но оно случилось. «Но мне плакать и расстраиваться некогда и незачем. Испортишь здоровье и больше ничего другого не получишь. Расстроенными чувствами делу не поможешь. Надо активно действовать. Для начала надо тщательно обдумать план моих дальнейших шагов». Классовые враги советского государства в конце сороковых годов были почти полностью уничтожены, но их остатки в виде кулацко-поповского элемента продолжали действовать и подрывать основы социалистической диктатуры. Естественно, что всем наркоматам, ведающим вопросами безопасности как внутри страны, так и снаружи, были поставлены задачи обнаружения и уничтожения любых врагов советской власти. Сейчас, Хватов заканчивал расследование уголовного дела бывшего слесаря, торговавшего всякой хозяйственной мелочью, в виде огородных лопат и дверных ключей, изготовляемых самим кустарем. Продажа всех изделий шла у него туго. Народ, из-за отсутствия лишних денег старался на всем экономить, и слесарь Воробьев получал совсем малую выручку от продажи мелких изделий. Однажды, в один из воскресных дней, когда он ничего не продал, работяга в закусочной, расположенной на базаре, после принятия значительной дозы горячительного, позволил себе разглагольствовать о политике государства, в компании мелких, розничных торговцев. К несчастью Воробьева, среди подвыпивших, оказался один осведомитель, под видом мастерового, который регулярно сообщал собранную им информацию о настроениях торговцев и посетителей рынка. Казалось, по данному ремесленнику у следствия не возникало никаких вопросов: налицо антисоветская пропаганда и агитация. Воробьев при всех заявлял: «что у нас за власть, когда он всю жизнь работает и не может заработком прокормить семью». Налицо признаки политической статьи – пятьдесят восьмой. В кабинете Хватов взял в цепкие руки тоненькую, серую, казённую папку с делом Воробьева и на время задумался. «Расследование как будто бы закончено, но нет в нем необходимого веса, того блеска, той значимости и основательности. Обыкновенное банальное уголовное дело. Да и срок по нему сиделец может получить совсем небольшой». Эдуарду было решительно все равно, что ремесленник говорил о партии и о мировом вожде. Ему, надо было, придать заурядному делу более широкий размах и масштаб, чтобы нынешнее руководство заметило и соответствующим образом оценило его заслуги. «Неплохо смотрелось раскрытие группы антисоветчиков. Надо к делу присоединить какого-либо служителя культа и сделать его основным фигурантом, а не ремесленника Воробьева». Перебрав в уме все известные фамилии священников, ранее знакомых по долгу своей работы, мысли Хватова остановились на иерее Фотии, проживающего теперь в городе Колково. Священник, ранее, служил в той же церкви, в развалинах которой не так давно побывал следователь. «Подобная кандидатура будет самой подходящей. Да, и я, попытаюсь расспросить попа о таинственном кладе старого барина. Фотий мог внести дополнительную ясность: где спрятано барское сокровище? Недаром он служил в обители более двадцати лет и, естественно, может мне указать все возможные потайные места в ближайшей округе. Правда, наш полковник категорически запретил мне заикаться о кладе, в связи с досадным случаем на сельском погосте и никогда больше о нем не говорить. После ареста попа у меня появится твердый, законный повод для подобных расспросов. Иначе, по-другому, не может быть: бывший настоятель будет представлен в уголовном деле, как матерый антисоветчик». От замысловатого хода мыслей у Эдуарда вспотел затылок, поросший жестким, седоватым волосом. «Что-то рано у меня появилась никому не нужная седина, да и подравнять волосы мне необходимо. Сегодня заскочу к нашему брадобрею. Нужно хорошо выглядеть перед начальством. У меня не все потеряно. Выскочка Ульянов пока не назначен на должность. Время у меня есть. Срочно надо на воздух. В кабинете у нас больно надымлено. Да и голову настала пора проветрить».

Хватов не спеша опустился на плохо окрашенную скамейку, примыкающую к стене, ограничивающую соседний парк от двора мрачного, казенного заведения, именуемого городским отделом милиции. Сюда приходили курить на воздухе сотрудники отдела, обдумывая и планируя розыскные мероприятия. Другие сидели и отдыхали, бездумно поглядывая по сторонам и не останавливая взгляд на чем-либо определенном. Мысли о работе временно улетали полностью, далеко-далеко. Голова обычно, освобождалась от различного ненужного мысленного мусора, и нервное постоянное напряжение сменялось привычным рабочим тонусом. Хватов с рассеянным видом скользил, как бы невидящим взглядом, по белой, оштукатуренной стене с темными, неровными разводами. Затем взор устремился на мощные кроны старых лип и развесистых кленов, разноцветные листья которых зависали в прозрачном, сентябрьском воздухе и медленно покружив, плавно падали к ногам Хватова. Нервная внутренняя дрожь, раньше охватившая Эдуарда от всех неприятных для него известий, незаметными, небольшими, но ощутимыми для него некими полосами, стала, как бы угасать и исчезать, словно ее и не было. В освободившейся, опустошенной от всех ненужных мыслей голове Хватова вызревали четкие потоки, складывающихся в уме комбинаций его дальнейших действий.

Булыжная мостовая, выложенная старым, ущербленным от времени камнем, заканчивалась возле двухэтажного домика из потускневшего с прозеленью красного кирпича, с старинными оконными проемами в виде арочных полусводов. По переднему краю, почтенного здания, красовались остатки, когда-то ранее установленной пышной лепнины в виде цветочных розеток и виноградных листьев. Здание явно носило на себе следы былой роскоши, от которой, в послереволюционные годы мало что осталось. На втором этаже заведения располагалась сапожная артель «Большевик». Хватов, в сопровождении сотрудника милиции поднялся по высокой, скрипучей лестнице с облупленными лакированными перилами в эту сапожную мастерскую, где ныне, в качестве мастера по ремонту обуви, трудился бывший настоятель Никольского храма отец Фотий. Нынешняя власть обязывала каждого трудоспособного, заниматься общественно-полезным трудом. Она неукоснительно подвергала различным гонениям и притеснениям, всех «чуждых пролетарской власти», которые старались избегать любой работы. К настоящему, производительному труду власти относили прежде всех тех, кто что-то производил нечто материальное, вещественное, то есть предметы, какие можно было посмотреть, пощупать и потрогать руками и, наконец, можно было, в конце концов, и понюхать для пущей достоверности. Трудом не считались духовные иллюзорные представления в виде духовных служб, молитв и таинств и, поэтому, нынешняя власть, если и полностью не запрещала подобные действия православной церкви, установленные ее канонами, но и не поддерживала и не помогала в содержании храмов и монастырей.

Фотий Игнатьевич Хребтов, некогда, лет двадцать тому назад служил настоятелем Никольского сельского храма и нес в нем послушание до тех пор, пока храм и принадлежащие ему здания большевики не закрыли и не превратили в хозяйственные и продовольственные склады, которые месяц тому назад осматривал Хватов. Хребтов был вынужден переехать в районный город Колково. В нем проживала его племянница Анастасия, незамужняя девушка лет двадцати. Анастасия стала владелицей собственной квартиры после смерти матери, умершей три года тому назад после тяжелого заболевания. Так как в городе, по решению городских властей, были закрыты все имеющиеся храмы, отец Фотий был вынужден оставить регулярное духовное служение и на жизнь зарабатывал сапожным мастерством. Раньше его покойный батюшка, держал собственную сапожную мастерскую. Пытливый и способный мальчик, до поступления в духовную семинарию, успешно мог в свои шестнадцать лет сшить добротные мужские сапоги и сделать полный ремонт всех видов обуви. Сейчас, приобретенное им ранее умение, Фотий в полной мере использовал в повседневной жизни, зарабатывая сапожным мастерством на хлеб и на все остальное. Иногда, его приглашали для отпевания умерших и для крещения малышей местные жители, преимущественно женщины. Обряды, как правило, проводились тайно и без особой, лишней огласки для окружающих. Отец Фотий, никому не отказывал в проведение таинств. О действиях священника знала и местная власть, но все же смотрела на подпольные службы сквозь пальцы. Полностью все православные таинства в стране не были запрещены, хотя и проводилась жесткая, атеистическая пропаганда и ограничения для действующих служителей культа. Сейчас бывший настоятель рассматривался как обычный квалифицированный рабочий, укладывающийся в рамки действующего строя. Когда Хватов подошел к мастеру, Фотий кривым сапожным ножом из куска толстой свиной кожи выкраивал заготовку для подошвы сапога, нуждающегося в основательном ремонте. Работа требовала немалых физических усилий и, поэтому, у мастера вздулись и посинели вены рук от чрезмерного усилия и на широком лбу выступили мелкие капельки пота. В воздухе мастерской носились и витали разнообразные запахи, которые смешивались и соединялись друг с другом, образуя самые причудливые ароматы, начиная от запаха свежей сыромятной кожи и кончая резкими запахами ацетона и сапожного крема. Двое других мастеровых, склонившись над изделиями, пытались сочинить или, по крайней мере, сшить что-либо подобающее из разнообразной, требующей срочного ремонта, обувки. Отремонтированные вещи разместились на больших стеллажах, занимающих значительную часть помещения.

– Гражданин Хребтов, я следователь Хватов. Вам надо пройти со мной для дачи показаний по одному делу, которое я сейчас веду.

Ничуть не удивившись такому повороту вещей, Фотий не спеша отложил в сторону вырезанную заготовку подошвы и спокойно, произнес:

– Я к вашим услугам гражданин следователь. Если вам от меня надо каких-либо объяснений, – всегда готов их вам дать. На все – воля Божья.

Он тщательно перекрестился и внимательно посмотрел на Хватова.

– Может, мы на месте поговорим, гражданин следователь? У меня и у моих товарищей много работы накопилось! Отлично знаете, что на дворе глубокая осень. Известно, что крепкая и надежная обувь сейчас всем требуется.

– У меня тоже работы, больше чем следует, гражданин Хребтов. Так, что Хребтов пошли со мной, иначе мне придется применять силу.

Окинув цепким, профессиональным взглядом рабочий верстак мастера, Эдуард заметил, что один из башмаков, принесенный, для срочной починки, завернут в старую, истрепанную газету. Торопливо развернув подозрительный сверток, он прочитал истертый тусклый заголовок газеты Сталинской правды с испачканным гуталином портретом вождя.

«Газету и башмак мне надо обязательно прихватить с собою. Пусть прокурор знает, как враг обращается с нашими вождями. Улики, как я полагаю, обязательно мне пригодятся». Заодно, выждав подходящий момент, когда Фотий переодевался в повседневную одежду, незаметным для посторонних глаз движением, Эдуард смахнул себе в сумку сапожный нож мастера и куски кожи, в изобилии лежащих на верстаке. Немалый, следовательский опыт давал ему знать, что все вещи могут пригодиться в дальнейшем, при фабрикации дела о так называемых «врагах народа». Вернувшись поздно домой, Анастасия Невзорова, или, попросту, Настенька, как звали ее знакомые и соседи, в своей квартире застала полный разгром. Старые шкафы распахнуты настежь. Повседневная одежда, небрежно вытащенная, раскинута или скомканными грудками лежала, где придется. Все содержимое ящиков было разбросано по уютной двухкомнатной квартире. Часть тарелок и чашек на кухне были разбиты и их осколки усеяли всю поверхность пола. «Батюшки, святы! Что здесь произошло? И где мой дядя? Он должен быть уже дома. Работу он обычно заканчивает после полудня».

Она прислонилось спиной к стене, опустилась на пол и заплакала. «Что же мне делать? Надо идти и сообщить в милицию. Может они, что знают?» В открытую дверь заглянула соседка, тетка Наталья, проживающая рядом, в соседней квартире.

– Ишь, ведь ироды! Что здесь натворили.

Не здороваясь, с порога закричала она Насте, всхлипывающей сквозь слезы, ручейками, стекающими по молодым, крепким щекам.

– Настюша! Слезами горю не поможешь. Приходили сюда сегодня милицейские, все перевернули окаянные, искали что-то у Фотия плохое. А что же может находиться плохого у нашего батюшки? Да, и сказывали они, что арестовали они Фотия за эту самую…антиправительственную деятельность. А наш батюшка такой ласковый, со всеми приветливый. Ну, какой же он враг и вредитель для народа. Так, что девонька, вот такие тут дела у нас творились, пока ты на своей работе за больными ухаживала. А, мне теперь впору, самой за тобою ходить. Погляди, какая ты теперь сидишь, вся скукожилась, да и плачешь. Сейчас же пойдем ко мне домой. Там я тебя чайком попою, да и отдохнешь маленько. А потом мы с тобою наведем здесь порядок. Ну, а завтра с утра, мы с тобою что-нибудь и придумаем: как вызволить из участка нашего Фотия.

Настя не слушала бесконечный поток словесных высказываний словоохотливой соседки, которая, без всякого сомнения, желала ей только добра. Сейчас, у нее в голове прочно засело одно: почему пострадала именно наша семья? Почему не с соседями, не с кем-либо другими, а именно с нашей семьей? Она вспомнила слова дяди, который часто говорил: «На все воля Божия. Все что с нами случается в жизни: и хорошее и плохое идет на пользу нашей бессмертной душе, и часто, все, что нам кажется плохим в нашей жизни для нас, в последующем, вовсе окажется своевременным и необходимым для нашего дальнейшего развития». Вскоре Настя успокоилась.

Отдохнув, они с соседкой быстренько навели порядок в разорённой квартире, и Настя через короткое время спала крепким сном, хотя совсем недавно ей казалось, что ночью она вовсе не заснет, и будет терзаться душевными сомнениями. На допросе у Хватова, отец Фотий не говорил и спокойно смотрел на следователя, иногда, правой рукой проводя по окладистой бороде, словно подобным жестом он успокаивался. Священник отрицал всякую причастность к слесарю Воробьеву, связь с которым старался найти Хватов. Фотий заявлял, что не имеет чести знать данного гражданина и, тем более, вести с ним какие-либо беседы о политике и руководителях страны. Когда же Хватов сказал, что отсутствие знакомства для него не суть важно и у него на руках имеется письменное заявление от Воробьева, в котором последний утверждал, что священник склонял его к антиправительственной пропаганде, Фотий улыбнулся на его высказывания.

– Воля ваша, гражданин следователь. Вы нам, простым гражданам, можете приписать все, что вам угодно, если будет выгодно вам и вашему начальству. Можете объявить меня китайским шпионом, когда сочтете необходимым. Ответственно вам заявляю: я лояльно отношусь к нашей власти, и ни в каких антиправительственных организациях не состоял и не намерен делать подобного. Вы должны понимать, что я имею духовный сан и превосходно знаю как вести перед властями. Любая власть – это власть от нашего Господа. И, по христианским убеждениям выступать против нашей власти я не могу. Вам понятно положение вещей: гражданин или господин следователь?

– Хорошо вы сочиняете ваши поповские штучки, гражданин Хребтов. Но, я нисколько не верю подобным россказням, будто вы чисты перед законом и страной, словно пушистый агнец. Перейдем к следующему эпизоду. Что вы можете рассказать о сокровищах, которые вы спрятали от государства в бывшем Никольском храме, где ранее были настоятелем? Думаете, что нашим органам про сокровища ничего не известно? Ошибаетесь Хребтов. Мы достоверно знаем о кладе из самых разнообразных источников. Вы спрашиваете меня: какие источники? Не скажу, и знать вам не надо. А, что вы сами скажете по этому поводу? При тесном сотрудничестве с органами и, тем более, если укажете нам точное местонахождение барского клада, я обещаю вам содействие в незамедлительном освобождении и прекращение всех следственных действий в отношении не только вас, но и всех членов вашей семьи. Вам понятно, Хребтов?