Чтение онлайн

— Будешь болтать, почем зря, голоса лишу, — устала я уж от ее причитаний. В мои времена молодухи так языки не распускали.

Она снова надулась и засопела. Но все же язычок свой бойкий прикусила. Мы вышли из ее горенки. Она к лестнице свернула, видать решила, что я ее в свою светелку поведу.

— За мной иди.

И повела ее к выходу. Мы вышли на крыльцо. Тишь да благодать. Луна светит, хоть книгу неси, да читай.

— Ну и чего тут? — устала видать молчать девка.

— Руку на земь ставишь так, чтоб непременно мниишем касался. Стебель схватила и ломай. Непременно от себя. Неправильно сделаешь, не вздумай мочалить стебель. Осторожненько назад возверни и резко опять нагинай. Поняла ли?

— Ничего не поняла, — затрясла растрепанной головой Маришка. — Чем касаться? Кого “ломай”?

Я ей показала малый пест на деснице. Заодно и как делать припечатав кулак к ладони, будто к земле, как ставить, хватать, ломать.

— Уразумела?

— Ага. То есть нет. Так кого ломать-то надо?

Вот дурная... Зачаровать бы ее, да хлопотно. Все равно что самой все делать, только чужими руками. А ночь не бесконечная. Нам бы за три управится. Ох-хо-хонюшки…

— Ее, кого же еще? — и я широким жестом повела рукой, указывая на красавицу крапиву.

— ЧО?!

И все ж, не такая она бестолковая оказалась. Ныла, жалилась, но ослушаться не посмела. А я уж совсем собралась применить к ней свою угрозу и голоса лишить, как она взвыла, схватившись за первый стебель.

— Ну, что ты такая косорукая-то?

— Больно же! — в расстройстве она села прямо на землю и мне показала уже опухшую ладонь. — Хоть бы рукавицы какие.

Смотрю я на нее и диву даюсь. И чему нынешних людей только учат? Я точнехонько растолковала, как брать крапивный стебель. Не послушала. Кто виноват? Ни в жизнь не поверю, что она в первый раз крапивой обжигается. Хотя ручки у нее чуток только похуже моих, не для грязной работы. Но ведь самые простые вещи и не знать? Сидит и ноет, а рядом с ней куст одувановый растет! Обхохочешься!

Я ей на него даже указала, мотнув головой, а она не понимает, глазьями на меня лупает.

— Одуван сорви, дуреха! Да не листья, а стебли.

— Теперь вот одуванчики собирать? Нет. Я с утра точно за лекарем пойду…

Ворчит, а цветик сорвала, да со злостью. И мне его протягивает, глазами сверкает.

— Три давай. Мне без надобности.

— Кого тереть?

— Что ожгла то и три.

Уж не знаю, что она там себе думала, но явно хулительное и все про меня, но несчастные стебельки в руках растерла до мочала, как я и сказала. И тут же сердитое выражение с ее лица стало сползать, как мокрый онуч. Она уставилась на собственные руки, будто не веря.

— Как это?

— Не болит?

— Не болит, — растерянно подтвердила она.

— И чему вас только учат? Рази не болит, хватит рассиживаться. Рви крапиву, как велено.

— Ага.

И как она до таких лет дожила? Да то не моя печаль. Главное, она быстро приноровилась и дальше молча трудилась. Ну почти молча.

— К лекарю. Непременно с утра, — бормотала она себе под нос, продолжая работу, думала я не слышу.

А я ее оставила и пошла воду искать. Маришка показала мне, как в доме мудрено все устроено. Чудно конечно. Не надо до колодца ходить. Поверни крантик махонький и из трубы ручеек льется. Объяснила она мне, да путанно, ибо сама толком не знала. Вроде как где-то бак железный стоит, куда воду как-то через механизму качают, вот из него по трубам вода и льется. Только мне такая вода негодна была. Пить-то или там харч варить сгодится, но для моих дел ведьминых нет. Мне вода для зелий чистейшая нужна, да разная. К озеру бы сходить, да не сегодня. И болотце бы найти…

Пока нашла я только колодец на заднем дворе, послушала — годится. Родники на дне отозвались легко и белая струя поднялась к моей длани, протянутой над срубом. Окунула в нее ладони, набрала сколько поместилось и отпустила родник. Да донести до дома не успела. Опять Маришка прибежала.

— А куда ее выкидывать-то?

— Я тебе выкину! Аккуратно разложи, чтоб как солнышко встанет, оно ее подсушило. И непременно до полудня собери.

— Крапиву сушить? Зачем?!

— Рубаху сплету.

Ничего нынешняя молодежь не знает. Только и я просвещать ее не собиралась.

А тут она еще и воду в моих руках разглядела. Луна в ней отражалась.

— А как это вы Ирина Дмитриевна это делаете? — пришла она в изумление, бровки задрала.

— Чего?

— Ну воду держите и она не проливается.

— А я не такая косорукая как ты. Иди отсель, да дело делай побойчей. Неча тут зевать, глаза куда не просят ставить.

Она снова губы надула, развернулась, аж коса по воздуху свистнула и утопала. Я пошла в дом, осторожно перенесла воду через порог. Прислушалась. Тишина. Не отозвался никто. Тихий тут домовой, даже удивительно. Но ведь точно есть, от меня дух не скроешь.

Склянку для воды я приготовила, слила в нее воду, что принесла. Чудо как хороша. “Банка”, Маришка сказала, называется. Крепкая, а такая прозрачная, что слеза. К окошку ее поднесла. В свете луны водица на дне забурлила и быстренько стала наполняться до самого краюшку. Ну вот. Одно дело сделала.

Пока думала куда воду прибрать, чую — глядит на меня кто-то. Я виду не подала. Поставила аккуратно склянку, а потом присела на корточки и в угол темный заглянула, за шкапом.

— Ну здравствуй, батюшка. Будь здоров, да ласков. Не серчай, что сразу не приветствовала.

Никогда таких домовых не видала! Махонький и дикой какой-то. Глаза в пол лица еле светятся. Ослаб он что ли? В таком-то домище? На меня он таращился, но потом все же поклонился в ответ.

— Что ж молчишь? Аль осерчал на что?

Он только головой покачал, ушки потешные над головой качнулись. Глядела я на него и диву давалась. Не нравилось мне в нем чего-то. Я руку к нему тихонько протянула и спросила:

— Дозволишь?

Он хоть и скукожился, глядя с опаской, но все же дал дозволение, кивнул. Я сторожко по растрепанным волосам провела. И тут же руку одернула. Ох, ты ж!

— Да как же ты жив еще, батюшка?! Неужто силушки так мало, что и слова молвить не можешь?

В огромных глазах натурально слеза блеснула. Аж сердечко зашлось от жалости. Рази ж так можно с хозяином дома?! Я поспешила в кладовую. Вот же дуреха и как не заметила, когда осматривала, что тут даже мисочки нет! И нигде нет. Голодает бедолага! Ежели домовой с голодухи воровать еду начнет, то беда будет. То ж поперек их натуры. Охранять должен дом и силу из того черпает, а без спросу брать, все равно что у самого себя воровать. Озлился он, если не чего похуже. Начнет жильцам козни строить. Они-то уйти могут, только ему за порог хода нет. Так и будет мучиться пока не погубит и себя и дом, где с ним неласково обошлись. А этот вон едва жив, в чем только дух держится! И чему щас людей учат, я вас спрашиваю?!

Пошуршала по полкам, нашла творог, насыпала в мисочку малую. Сверху сливками полила. Отнесла на кухню и поставила перед домовым.

— Откушай, батюшка. Не побрезгуй.

Бедолага уставился на подношение, глазки еще больше вытаращив. Я его смущать не стала, отошла. Ну, Маришка, получишь у меня! Так довести домового! Спасибо вовремя я тут появилась, не озлился он на нас.

Вышла я из дома снова. Ночь хороша, терять время зря не стоило. Пока я еще все, что мне надобно соберу? Ведьма, а даже трав нет. Ну чисто голая. Ни оберег сплести, ни зелье сварить. Ни все конечно надобно при луне непременно собирать, но с ней веселее.