Чтение онлайн

– Вы не виделись много лет, Виктор, – тихо ответил я. – Люди меняются. Особенно перед смертью. Подумай сам: если ты сейчас с ним не поговоришь, не попрощаешься, потом не будешь жалеть?

Виктор не ответил. Отвёл взгляд в сторону, туда, где за хозяйственными постройками виднелся старый колодец с покосившимся навесом. Наверняка помнил это место с детства.

И я его понял. Потому что как бы сложно ни было это признавать, какими бы дрянными ни были их отношения, Северский ему отец. По крови, по той самой земляной магии, которую Виктор тринадцать лет держал в узде из ненависти к этому человеку. Такую связь невозможно выкинуть из жизни, как бы он ни старался.

Я же думал о другом. Если у Северского и в самом деле под конец жизни проснулись какие-то отеческие чувства, если он действительно зовёт сына каждую ночь, то появляется вариант, которого я даже не рассматривал по дороге сюда.

Если Северский и правда хочет наладить отношения с сыном, то Виктор может настоять на признании. А если ещё вызвать нотариуса из ближайшего города, чтобы тот магически заверил показания, получится документ, который даже Озёров не сможет оспорить.

Вопрос в другом: смогу ли я решиться на такой ход? Использовать чужую семейную драму в качестве юридического инструмента?

Учитывая, что Сергей Викентьевич Северский собственноручно уничтожил печать и подверг опасности целый регион, из-за его действий на моих землях развернулось такое, что мой лес до сих пор отходит от последствий. Да, смогу. В прошлой жизни я принимал решения и пожёстче.

Виктор, словно почувствовав ход моих мыслей, обернулся ко мне.

– Пойдём к нему вместе, – сказал он. – Один я к нему заходить не собираюсь.

Я кивнул, понимая намёк про ловушку. Ведь в этом доме никому и ничему нельзя доверять на все сто процентов, мы изначально рисковали, когда решились приехать сюда.

Мы двинулись за Кузьмичом через двор. По дороге я осматривался, оценивая хозяйство.

Профессиональная привычка: попадаешь на новый объект, первым делом считаешь активы и пассивы. Конюшня на четыре стойла, из них занято только одно, судя по запаху. Кузня стояла с холодным горном. Амбар заколочен, причём давно, доски уже почернели от сырости.

Имение Северского, при всей добротности строений, производило впечатление “бизнеса”, который держится на одном управленце, и стоит этому управленцу выпасть из процесса, как всё начинает сыпаться.

Кузьмич привёл нас к парадному крыльцу. Дом Северского вблизи оказался крепче, чем выглядел издалека. Каменные стены, массивные дубовые двери, широкие окна с добротными ставнями. Денег на строительство здесь явно не пожалели.

– Он на втором этаже, – Кузьмич остановился у лестницы внутри дома. – Спальня в конце коридора, ты должен помнить. Но я провожу.

– Кузьмич, – окликнул его Виктор. – А расскажи, как началась его болезнь. Когда он слёг?

Старый капитан помедлил. Видно было, что тема ему неприятна, но говорить при Викторе он мог свободнее, чем при чужих.

А сам Виктор, судя по всему, тянул время. Потому что искренне не желал этой встречи. Но понимал, что того требуют обстоятельства.

– Чуть больше, чем месяц назад всё и началось, – ответил он, поднимаясь по ступеням впереди нас. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами. – Началось внезапно. Утром он ещё ходил по двору, давал указания, ругался на конюха за грязные стойла. А к вечеру потерял сознание прямо в кабинете. Лакей нашёл его на полу. С тех пор он с кровати практически не встаёт.

– За месяц? – переспросил я. – Здоровый мужик, который камни голыми руками раскалывал, фактически за день превратился в лежачего больного?

Кузьмич оглянулся на меня через плечо.

– Именно так и вышло, господин Дубровский.

Мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор с потемневшими от времени обоями, несколько закрытых дверей по обеим сторонам.

В доме стояла гнетущая тишина. Ни голосов прислуги, ни звона посуды, ни шагов. Словно все обитатели разбежались или притихли, боясь потревожить умирающего.

– Он иногда несёт всякое, – продолжил Кузьмич, понизив голос. – Говорит, что боги его прокляли за грехи. Что земля ему мстит. Или что слышит голоса из-под пола. Я думаю, бред это, конечно. Горячка мозговая, ничего больше, но… – он запнулся.

– Но? – подтолкнул его я.

– Какое-то переосмысление у него точно есть, – признал Кузьмич. – Раньше Сергей Викентьевич ни перед кем виноватым себя не считал. А сейчас… По ночам зовёт сыновей обоих. И тебя, Витька, и Павла. По именам.

Виктор рядом со мной молчал. Внутри у него наверняка всё кипело, но наружу он не выпускал ни капли.

– И вот ещё что, – добавил Кузьмич, остановившись перед дверью в конце коридора. – Я старик, Витька. Мне уже терять нечего. Поэтому скажу прямо: я буду рад, если Сергей Викентьевич успеет тебя признать. Как сына, официально. Ему давно следовало это сделать. Может, хоть перед смертью у него совести хватит.

Виктор промолчал и на эти слова. Лишь коротко дёрнул подбородком, и непонятно было: то ли кивнул, то ли просто сглотнул.

Кузьмич толкнул дверь.

Первое, что я почувствовал, был запах. Специфический, с привкусом лекарств. Окно в комнате было открыто, и свежий ветер с Волги пытался разогнать эту вязкую духоту, но проигрывал.

Слуги определённо заботились о больном: на столике у кровати стояли склянки с отварами, чистые полотенца, кувшин с водой. Кто-то принёс свежие полевые цветы в глиняной вазе, и они добавляли единственное пятно жизни в эту комнату.

Но на кровати лежал человек, в котором я с трудом узнал того Северского, которого описывал Виктор.

Мне рассказывали о крепком мужике, который раскалывал валуны голыми руками. О дворянине с тёмными делишками, опасном, сильном, с земляной магией и десятком стражников под началом. Я ожидал увидеть кого-то внушительного. Властного.

На постели же лежал скелет, обтянутый кожей. Щёки ввалились так глубоко, что скулы торчали, как каменные выступы. Руки, покоившиеся поверх одеяла, были тонкими, с проступающими венами и сухожилиями. Кожа приобрела сероватый оттенок, почти прозрачный на висках, где синие жилки просвечивали насквозь. Глаза были закрыты, и если бы не слабое движение грудной клетки, я бы решил, что мы опоздали.

Виктор остановился в дверях. Я видел, как охотник уставился на фигуру в кровати и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Его рука непроизвольно потянулась к сабле на поясе, хотя угрозы здесь не было никакой.