Чтение онлайн

То обстоятельство, что в человеческом общении задействованы мотивы сотрудничества и совместные знания об этих мотивах и даже нормах, означает, что участники коммуникации должны обладать не только практическим, но и кооперативным мышлением. Так, когда человекообразные обезьяны наблюдают, что их сородич подает какие-то сигналы, они пытаются разгадать, чего хочет эта обезьяна. Для этого они с помощью индивидуального практического мышления строят предположения о том, что она воспринимает и каковы ее цели. Но поскольку обезьяны не строят совместного предположения о том, что она пытается им помочь, то они пытаются понять сообщение не из-за того, что другая обезьяна этого от них хочет. Итак, в этом случае коммуникант не «рекламирует» свое намерение, не подает каких-то специальных сигналов, как это делают люди, когда дают знать о своем коммуникативном намерении другим. И обезьяны-реципиенты, когда выбирают, как им ответить, отвечают тем или иным образом не из-за того, что этого хочет или ожидает от них кто-то другой. Они скорее пытаются сделать то, что лучше всего в этой ситуации для них самих, и чего, по-видимому, и желает коммуникант. Люди же, напротив, когда видят, что кто-то пытается вступить с ними в контакт, хотят узнать, что он пытается им сообщить, хотя бы отчасти потому, что он этого от них хочет (и они уверены в том, что он мотивирован на сотрудничество). И они отвечают коммуниканту, например, выполняя просьбу, принимая предлагаемую информацию или разделяя воодушевление другого человека по какому-либо поводу, по крайней мере, отчасти потому, что другой хочет, чтобы они это сделали. Поскольку люди-реципиенты понимают и определенным образом реагируют на коммуникативные попытки, хотя бы отчасти из-за того, что именно этого хочет от них коммуникант (и коммуникант на это полагается), и потому, что такое поведение, особенно публичное, нормативно предписано, мы назовем данный вид практического мышления, характерный для коммуникации между людьми, кооперативным мышлением.

Сделаем еще одно заключительное замечание касательно присутствующей во всем этом рекурсии. Во-первых, как уже было неоднократно отмечено, чтобы у двух людей сформировались совместные знания и/или совместное внимание, необходимо, чтобы каждый из них знал, что другой обращает внимание на то же самое, видит и знает то же, что и он сам. И что другой, в свою очередь, знает все то же самое о нем, и так далее, в пределе до бесконечности. Очевидно, что, по крайней мере, несколько уровней такой рекурсии содержится и в грайсовском коммуникативном намерении. Так, в соответствии с предложенным Спербером и Вилсоном (1986) разбором в декларативном речевом акте я хочу, чтобы вы узнали что-то (например, что приближается ваш друг), но мое коммуникативное намерение заключается в том, чтобы вы узнали, что я хочу этого. Следовательно, при таком анализе коммуникативное намерение — это явление третьего или четвертого порядка, в зависимости от того, как считать: я хочу (1), чтобы вы знали (2), что я хочу (3), чтобы вы знали (4), что приближается ваш друг. Наконец, мотивационная структура человеческой коммуникации также содержит рекурсию, поскольку мы оба знаем, что мы оба стремимся помочь друг другу, так что вы ожидаете от меня, что я ожидаю от вас (и так далее, с необходимым количеством повторов), что вы окажете мне помощь. Очевидно, что такая рекурсия совершенно необходима для функционирования кооперативных норм, согласно которым у каждого есть ожидания относительно других, что они будут с ним сотрудничать в качестве партнеров по коммуникации, и эти ожидания взаимны.

Совместные знания и родственные им понятия, такие, как взаимное проявление (mutual manifestness), вызывают существенные разногласия как раз из-за того, что в их основе лежит рекурсия. Поскольку коммуникация людей протекает в режиме реального времени, такого рода бесконечные вычисления не могут осуществляться на самом деле (Clark, Marshall 1981). И, конечно, психологическая реальность состоит не в прослеживании туда и обратно всех этих знаний о том, что другие знают о том, что знаю я, и так далее. Скорее, она заключается просто в том, что мы оба знаем, что мы вместе обратили на что-то внимание, оба что-то знаем или видим. Мы «разделяем» («share») это совместно, и у нас есть различные эвристики для выявления знаний, общих с другими людьми. Тем не менее, стоящие за этим уровни рекурсии могут проявиться, если в процессе возникает какой-нибудь разрыв, например, если я считаю что-то совместным знанием, но вдруг выясняется, что это не так. Такой разрыв теоретически может возникнуть на любом уровне. Например, я говорю вам: «Как красиво!». Это может не сработать, если (1) вы думаете, что я обратил внимание не на то, на что я на самом деле посмотрел, а на что-то другое; (2) я думаю, что вы думаете, что я обратил внимание не на то, на что на самом деле, а на что-то другое; (3) вы думаете, что я думаю, что вы думаете, что я обратил внимание не на то, на что па самом деле, а на что-то другое, и так далее. Тот факт, что разрывы могут возникать на различных уровнях рекурсии, и что люди преодолевают их в каждом из этих случаев по-разному, служит доказательством, по крайней мере, имплицитного присутствия отдельных итераций в процессе взаимопонимания участников коммуникации.

В целом, нам представляется наиболее обоснованным следующий подход (по крайней мере, мы будем придерживаться его в этой книге), который заключается в том, чтобы считать, что спираль рекурсии не бесконечна, а просто не определена. Мы вычисляем столько уровней рекурсии, сколько возможно или необходимо, обычно всего лишь несколько. По большей части мы и вовсе их не вычисляем, а просто с помощью некоторой эвристики определяем, является ли нечто совместным с партнером по взаимодействию, или нет. Или, может быть, мы просто смотрим на взаимодействие «с высоты птичьего полета», что позволяет при необходимости сколько угодно переключаться между точками зрения участников коммуникации (см. главу 7, где приведена еще одна часть обсуждения возможных альтернатив). Эта способность представляет собой крайне важный навык, который включен во многие аспекты формирования и реализации совместных намерений (shared intentionality), и мы будем в дальнейшем называть ее рекурсивным «считыванием мыслей» или «считыванием намерений».

3.2.4. Выводы

Рис. 3.1 изображает компоненты кооперативной модели человеческой коммуникации и их взаимодействие. Сделаю очень краткое пояснение, начиная с левого верхнего угла и далее перемещаясь по стрелкам. Когда я становлюсь коммуникантом, у меня есть множество ценностей и целей, к которым я стремлюсь в своей жизни: это мои индивидуальные цели. Я чувствую, что по какой-то причине вы в данной ситуации можете поспособствовать мне с реализацией одной или нескольких из них, оказав мне необходимую помощь или же приняв мое предложение сообщить вам о чем-то (на что у меня есть свои собственные причины), или же разделив мои переживания. Это мое социальное намерение. В этой ситуации коммуникация является наилучшим способом получить вашу помощь или самому помочь вам, или поделиться своими чувствами. Поэтому я решаю сделать так, чтобы в рамке нашего текущего совместного внимания взаимно для нас обоих проявился (mutually manifest to us) коммуникативный акт. Это мое коммуникативное намерение (возможно, обозначенное сигналами «это для вас», такими, как визуальный контакт или какое-либо эмоциональное выражение мотива). Этот сигнал о коммуникативном намерении привлекает ваше внимание к некоторой ситуации во внешнем мире, на которую я хочу вам указать — это мое референциальное намерение. Оно нужно (так же, как и выражение мотива), чтобы вы с помощью кооперативного мышления сделали вывод о том, в чем заключается мое социальное намерение, поскольку у вас есть естественное побуждение выяснить, почему я хочу с вами пообщаться (основанное на взаимных предположениях или нормах сотрудничества). Таким образом, вы сначала пытаетесь определить референт, к которому я вас отсылаю (обычно он находится в пространстве наших совместных знаний), а исходя из него, как правило, также путем соотнесения его с нашими совместными знаниями, пытаетесь сделать умозаключение о моем социальном намерении. Тогда, исходя из того, что вы поняли мое социальное намерение, вы решаете, сотрудничать ли со мной, как я того ожидаю.

Рис. 3.1. Схема кооперативной модели человеческой коммуникации (К — коммуникант, Р — реципиент)

Благодаря этому кооперативному в своей основе процессу человеческое общение радикальным образом отличается от коммуникативной активности всех других видов на нашей планете. Обратимся к известному высказыванию, демонстрирующему, какой мощностью обладает коммуникация, когда в ней одновременно задействованы все процессы, описанные в нашей модели. Подчеркивая превосходство языка над жестами, Сёрль утверждает (1969: 38):

Некоторые очень простые виды иллокуциоиных актов[13] действительно могут совершаться вообще без использования конвенциональных речевых средств… В некоторых особых обстоятельствах можно «попросить» кого-то покинуть комнату без применения каких-либо языковых условностей, но без речи нельзя попросить другого, чтобы он, например, выполнил исследовательский проект по диагностике и лечению мононуклеоза у студентов американских университетов.

Но на самом деле мы можем попросить об этом и без использования речи. Скажем, если владеющие речью индивиды обсуждают, что им «нужен кто-то, чтобы реализовать исследовательский проект по проблеме диагностики и лечения мононуклеоза у студентов американских университетов», то в соответствующий момент во время разговора я могу указать на вас, и этот указательный жест будет означать «вы должны выполнить исследовательский проект по проблеме диагностики и лечения мононуклеоза у студентов американских университетов». Конечно, это невозможно, если обладающие речью организмы не создадут нужного контекста при помощи языка. Это более чем очевидно. Но в свете задач данного исследования важно, что когда контекст (совместные концептуальные знания) развернут достаточно детально, с помощью каких бы средств это ни было сделано, указательный жест может отсылать нас к сколь угодно сложным ситуациям.

3.3. Коммуникативные конвенции

А как насчет тех режимов функционирования человеческой коммуникации, которые являются не «естественными», а «конвенциональными»? Как насчет жестов, ставших условными (например, существующих в большинстве культур жестов для приветствия и ухода, для запугивания и оскорбления, для выражения согласия и несогласия и так далее), а также голосовых и знаковых языков? Позволяют ли эти «коды» обойтись без столь сложной внутренней психологической структуры? Работает ли языковая коммуникация принципиально по-другому?

3.3.1. Языковая коммуникация и базовая структура совместных намерений

(Shared Intentionality Infrastructure)

Отвечая одним словом, нет. Первое и самое важное: речевое общение и другие способы конвенциональной коммуникации так же, как и естественные жесты, существенным образом зависят от совместных знаний и рамки одновременно осуществляемого совместного внимания коммуниканта и реципиента (Clark 1996). Так, подавляющее большинство высказываний, совершаемых в повседневной речи, содержат местоимения (он, она, оно, они) и другие зависящие от контекста выражения (тот другой парень, место, куда мы ходили и тому подобное), для правильной интерпретации которых требуются совместные знания. Даже в случае простейших референциальных выражений, таких, как Билл или кот, требуются совместные знания, чтобы определить, какой Билл и какой кот имеется в виду. Итак, языковые высказывания, так же, как и естественные жесты, в своей основе зависят от совместных знаний и понятий. Действительно, чем «сильнее» совместные знания, тем меньше требуется использовать язык, как это подробно проиллюстрировано в приведенном выше примере коммуникации зубного врача со своим ассистентом.

Далее, коммуникативное намерение по своей сути также одинаково как в жестовой, так и в языковой модальности, и в обоих случаях поиск связи между явлениями, который осуществляет реципиент, в равной степени направляется взаимными предположениями участников коммуникации о стремлении быть друг другу полезными. Например, если я захожу в ваш кабинет и ни с того, ни с сего говорю: «На Кубе лучшая погода в мире», — то вы прекрасно понимаете значение этого высказывания, но остаетесь в недоумении по поводу того, почему я думаю, что эта информация может быть вам интересна или полезна. Но если бы мы только что обсуждали, куда можно было бы поехать отдыхать этим летом, то причина такого высказывания была бы очевидна. Так же, как и в случае указательного жеста, вы ищете, к чему относится мое сообщение в этом коммуникативном контексте, основываясь на предположении, что я пытаюсь проинформировать вас о чем-то, что, как я считаю, вы сочтете полезным или интересным. И главные коммуникативные мотивы, по сути, и в жестовой, и в речевой коммуникации одни и те же: просьба, информирование и приобщение (хотя, как это раскрывается в теории речевых актов, коммуникация с помощью языка позволяет реализовать и другие, менее первостепенные, мотивы). И при речевой коммуникации мы точно так же, как и при использовании естественных жестов, сотрудничаем, работаем вместе над тем, чтобы установить совместную референцию и передать сообщение (Clark 1996). В общем, речевая коммуникация основывается в точности на той же самой базовой структуре совместных намерений, которую мы ранее привлекли для объяснения поразительной коммуникативной мощности указательных жестов и пантомимы.

В данном контексте единственное существенное различие между естественными жестами и коммуникацией, построенной на конвенциях, проявляется в референциальном намерении, в том, что «закладывается» в сигнал, который призывает нас обратить на что-то внимание. Но даже здесь в обоих рассматриваемых случаях может быть дано примерно одинаковое общее описание. Так, и в жестовой, и в языковой коммуникации референциальный компонент сообщения может быть разделен на старую, заданную, общую для участников часть — топик, который часто просто подразумевается или обозначается вскользь, и новую часть, достойную упоминания — фокус, который обычно более полно прорабатывается, поскольку он в меньшей степени включен в совместные знания. Например, если мы с вами вместе смотрим на облако, оно выступает в качестве топика, и когда оно меняет свою форму, я могу или указать на него, или прокомментировать это словами, чтобы подчеркнуть возникший новый аспект. Но, конечно, с помощью языковых конвенций референция может приобрести уникальные возможности, которые далеко выходят за пределы возможностей естественных жестов. Эта особенность вырастает главным образом из «произвольного выбора» («arbitrariness») коммуникативных средств языка. Это означает, что мы можем создать языковое средство, чтобы указать практически на любой аспект опыта, который можем обобщить — благодаря тому, что мы оба знаем, что совместно условились это средство использовать.