Чтение онлайн

Конечно, вы можете предположить, что я каким-то образом узнал про Уильяма, и в дальнейшем исходить из этого предположения. Но тогда вы, по сути, строите предположение о наличии у нас совместного знания, что опять сводит эту ситуацию к классическому случаю. Обычно вы с самого начала пытаетесь выяснить, почему я думаю, что для вас может быть важно посмотреть в том или ином направлении, исходя из того, что мы оба знаем о референте, к которому я вас отсылаю, и о том, какое он имеет к вам отношение. И поэтому то объяснение моего указующего жеста, которое согласуется с нашими совместными знаниями, приходит вам в голову первым и кажется наиболее очевидным, как бы лежащим на поверхности (хотя могут существовать и другие соображения, основанные на ваших личных интересах). Еще один вариант — это случай, в котором у нас нет непосредственных совместных знаний, но мы предполагаем, что другой должен знать (и, соответственно, знает, что знаю я, и так далее), поскольку мы принадлежим к одной и той же культуре или социальной группе. Так, даже если мы никогда раньше не встречались, я могу указать вам на вид за окном самолета, и рассчитываю, что вы сможете определить, что я имею в виду, опираясь на общие соображения о том, что люди обычно находят красивым, примечательным и тому подобное. Но обратите внимание, что как в случае угадывания, так и в случае совместных знаний, относящихся к общей культуре, реципиент пытается понять смысл действий коммуниканта, строя предположения о том, какие совместные знания должны в той или иной форме у них обоих присутствовать, чтобы данная ситуация имела какой-то смысл. В обычном же случае, с которого начинают маленькие дети, и в котором взрослые действуют без тени сомнения, мы оба распознаем наши совместные знания и, опираясь на них, моментально понимаем смысл коммуникативного акта.

На основе этого мы можем предложить своеобразную классификацию совместных знаний по трем критериям (эта типология несколько отлична от той, что представлена в работе Clark 1996). Первый критерий — основаны ли совместные знания на текущем непосредственном восприятии окружающей среды, которое я назову совместным вниманием (в работе Clark 1996 используется термин «перцептивное соприсутствие»), или же на совместном прошлом опыте. Во-вторых, мы также можем различать совместные знания, возникающие за счет нисходящих процессов (например, мы пытаемся достичь общей цели, и мы оба знаем, на чем нужно сфокусироваться, чтобы ее достичь) или восходящих процессов (например, мы можем услышать громкий шум и знать, что мы оба его слышали). В дальнейшем я попытаюсь доказать, что совместные знания, возникающие за счет нисходящих процессов и основанные на совместном текущем восприятии, в особенности если речь идет о совместном внимании в процессе совместной деятельности, являются в определенном смысле первичными, особенно значимыми и прочными. Наконец, в-третьих, совместные знания могут быть основаны на таких универсальных вещах, как общекультурные знания, которые никогда не осознаются в явной форме, но часто обозначаются разного рода культурными маркерами; или же они могут основываться на таких вещах, в которых мы явно отдаем себе отчет, например, когда мы с понимающим видом смотрим друг на друга, если к нам приближается общий знакомый. Совместные знания, наличие которых явно признается и подчеркивается участниками коммуникации, могут оказаться важными в специальных коммуникативных ситуациях или для коммуникантов-новичков, например, детей.

Важно, что существует отношение взаимной дополнительности между любым развернутым актом человеческой коммуникации, в том числе и речевым, и совместными знаниями (к какому бы типу они ни относились). То есть, чем больше совместных знаний у коммуниканта и реципиента, тем меньше информации необходимо выразить в развернутой форме. Действительно, если совместные знания включают достаточное количество информации, то можно не указывать в явном виде ни на соответствующий внешний объект-референт, ни на мотив высказывания, и при этом сообщение не утратит своего смысла. Например, зубной врач, работая в своем кабинете, может, не выражая своей просьбы прямо, протянуть руку, указывая, что ему нужен инструмент. Его ассистент, основываясь на общем знании о ходе процедуры, выберет из множества лежащих на столе предметов нужный инструмент и вложит его в руку врача, несмотря на то, что прямого указания именно на эту вещь не было. Приведу следующий реальный пример, в котором референт не указывался напрямую, но угадывался с опорой на совместные знания.

Пример 12: При посадке в самолет я сажусь у прохода. Рядом со мной у окна сидит женщина. На следующий за нами ряд приходит мужчина, который чрезвычайно громко и в неприятной манере с кем-то разговаривает. Я смотрю на женщину и закатываю глаза, выражая мое отношение к происходящему, смысл которого можно было бы передать словами как «Ох, это будет долгое путешествие». Мне не нужно было указывать ей, какой именно объект вызывал мое раздражение. Нам обоим это было очевидно.

Заметьте, что если бы этот мужчина занял свое место совершенно тихо и спокойно, и теперь я бы хотел что-нибудь сказать о нем своей соседке, мне бы понадобилось как-то развернуто указать на этого человека, поскольку у нас не было бы повода обратить на него совместное внимание.

Интересно, что если совместные знания или совместное внимание в достаточной мере закреплены, например, если они включены в повседневную деятельность или даже в функционирование социальных институтов, то можно легко указывать даже на отсутствующие объекты. Например, если по утрам мне неоднократно приходилось напоминать своей дочери, чтобы она не забыла свой рюкзак, и сегодня она снова забывает о нем, то в последний момент я могу просто указать на ее спину или даже на свою собственную, и она точно будет знать, что я имею в виду. Вне этой установившейся совместной практики тот же самый указательный жест не будет иметь такого значения и указывать на отсутствующий рюкзак. При использовании изобразительных жестов и языка сообщение содержит гораздо более развернутую отсылку к внешнему объекту, нежели при простом указательном жесте, однако такая же зависимость от совместных знаний существует и в этом случае. Так, когда в аэропорту сотрудник охраны совершает вращательное движение рукой (пример 8), важно не то, насколько наглядным оказывается этот жест, а то, что он имеет в качестве предпосылки известный обеим сторонам контекст процедур безопасности в аэропорту. Представьте себе ребенка, который попал в аэропорт в первый раз. Без этого совместного знания ему будет непонятно, что имелось в виду под вращательным движением руки. Конечно, повседневная речь также полна референциальных выражений, интерпретация которых (например, местоимений) всецело зависит от совместно понимаемого контекста.

Таким образом, только благодаря тому, что люди могут выстраивать различные формы обобщенных совместных знаний и совместного внимания, они получают возможность использовать очень простые указательные и изобразительные жесты в качестве средств для очень сложной коммуникации, далеко выходящей за пределы возможностей человекообразных обезьян с их жестами интенциональных движений и привлечения внимания. В самом деле, во многих случаях, когда область совместных знаний достаточно хорошо очерчена, простые жесты могут быть столь же эффективным средством коммуникации, как и речь. Это происходит, главным образом, за счет своеобразного изменения точки зрения, что ясно видно на примерах, где референт, на который направлен указательный жест, изменяется в зависимости от имеющихся у коммуниканта и реципиента совместных знаний. Например, указание на рюмку — это указание или на сам объект, или на цвет рюмки, на то, что она пустая, или что на ней образовался дефект. Таким образом, возможно, что этот референциальный сдвиг при жестикуляции, осуществляемый через установление различной связи с совместными знаниями, подготавливает путь для будущих языковых конвенций как в филогенезе, так и в онтогенезе. Более того, хотя возможность отсылки к вещам, находящимся в другом месте или в другом времени, традиционно рассматривается как исключительная прерогатива языка (и, несомненно, язык реализует эту функцию наиболее эффективным образом), в рамках соответствующего совместного контекста люди могут с помощью указательных или изобразительных жестов привлекать внимание других к отсутствующим вещам или вещам, появления которых они ожидают (например, к забытому рюкзаку), или даже прямо указывать на отсутствующие предметы (например, на цепную пилу, которую просит человек из примера 10). Это также может подготавливать почву для отсылки с помощью речи к объектам и событиям, непосредственно не присутствующим в коммуникативной ситуации.

Все это означает, что многое из тех огромных возможностей, которые обычно приписываются языку, включая указание на отдельные аспекты вещей и отсутствующие референты, на самом деле является более общим свойством человеческой кооперативной коммуникации, даже в том случае, если она осуществляется при помощи очень простых жестов. По-видимому, это происходит только благодаря различным видам совместных знаний и процессам совместного внимания, которые развиваются у участников коммуникации.

3.2.2. Социальная мотивация: помощь и обмен чувствами

Другую часть общей картины создают специфически человеческие кооперативные социальные мотивы. Грайс (1975) в своем основополагающем анализе подчеркивал, что коммуникант и реципиент во время своего взаимодействия сотрудничают, главным образом, для того, чтобы передать сообщение (то есть, чтобы реципиент узнал о социальном намерении коммуниканта), и это является их совместной целью. Это означает, что коммуникант старается сообщать информацию таким образом, чтобы она была понятна реципиенту, а тот, в свою очередь, старается понять, совершая очевидные умозаключения, задавая при необходимости уточняющие вопросы и т. д. (см. Clark 1996 для описания референции как совместной деятельности). В то же время нет очевидных свидетельств тому, что животные других видов таким же образом сотрудничают в процессе коммуникации, например, переспрашивают для уточнения.

Такая атмосфера сотрудничества, в которой люди работают над передачей сообщения, обусловлена, в первую очередь, их видоспецифическими кооперативными коммуникативными мотивами. Эти мотивы появились в ходе эволюции, и поэтому нам потребуется осветить их филогенетическую историю — то, как они возникли, как они структурировали человеческую коммуникацию и какое обоюдное преимущество получают коммуникант и реципиент, если они движимы такими мотивами. Мы сделаем это в главе 5. Сейчас же для начала отметим следующее. В процессе коммуникативного акта коммуникант часто открыто демонстрирует свои мотивы путем выражения эмоций, чтобы, помимо референциального компонента, предоставить реципиенту дополнительную информацию, по которой тот сможет заключить о его, коммуниканта, текущем социальном намерении. Например, я могу указывать вам на ручку с требовательным или просительным выражением на лице, чтобы попросить вас принести ее мне. Или же мое поведение может выражать удивление и возбуждение, чтобы показать мою радость по поводу того, что моя потерянная ручка здесь. Или же с вопросительным выражением, чтобы спросить, не ваша ли это потерянная ручка. Или же с нейтральным выражением, чтобы просто поставить вас в известность, что здесь есть ручка. Хотя конкретных социальных намерений бесчисленное множество, у человека существуют всего три базовых коммуникативных мотива. Это подтверждается тем фактом, что они раньше всего возникают в онтогенезе (см. главу 4), а также тем обстоятельством, что у них имеются высоковероятные эволюционные предпосылки в области социального взаимодействия людей как такового (см. главу 5).

Первый и наиболее очевидный коммуникативный мотив у людей — это мотив просьбы, запроса (requesting) (т. е. добиться, чтобы другие сделали то, что от них хотят), который, в общем случае, является свойством намеренных коммуникативных сигналов всех человекообразных обезьян. В отличие от последних, люди не приказывают другим, а ведут себя более мягко — просят помощи у кого-нибудь, кому будет приятно им ее оказать. Так что, в отличие от требований (imperatives) человекообразных обезьян, требования людей принимают разнообразную форму, от приказов до вежливых просьб и даже предложений и намеков — в зависимости от того, насколько выражена предполагаемая установка на сотрудничество у реципиента. Так, если вы находитесь на моей земле, я могу приказать вам убраться или же просто проинформировать вас о том, что мне бы хотелось, чтобы вы ушли (или даже просто о том, что это моя земля), если я считаю, что вы с готовностью подчинитесь этому требованию. Просьбы первого типа можно назвать индивидуальными запросами или просьбами, поскольку я прямо говорю вам, что сделать, а требования второго типа — требованиями или просьбами, ориентированными на сотрудничество, поскольку в этом случае я всего лишь информирую вас о своих пожеланиях, и предполагаю, что вы решите помочь мне их осуществить. То есть, если я просто проинформирую вас о своем желании, чтобы вы ушли, то для того, чтобы просьба сработала, мои желания должны быть вам небезразличны[11]. При всем своем сходстве, указательные жесты, которые выполняют шимпанзе, когда указывают людям на ту пищу, которую хотят получить, не являются кооперативным требованием, поскольку обезьяны пытаются заставить человека сделать необходимое им действие прямо, а не путем информирования его о своем желании. Они не ожидают, что если сообщить о нем другому, то человеку (и тем более другому шимпанзе) это будет небезразлично. Но людям-реципиентам часто есть дело до желаний других. У них есть собственные причины, по которым им нравится выполнять чужие просьбы, если эти просьбы не слишком обременительны. И поскольку коммуниканты-люди осведомлены об этом, то во многих ситуациях им достаточно всего лишь дать знать о своих пожеланиях.

Второй базовый мотив человеческого общения, по-видимому, уникальный для нашего вида, отражается в том факте, что люди часто предлагают свою помощь другим даже без соответствующей просьбы. В частности, они оказывают помощь в виде предоставления другим информации, даже если у них самих нет в этом личной заинтересованности. Информирование действительно представляет собой предложение помощи, поскольку обычно я информирую вас о вещах, которые считаю полезными или интересными для вас, а не для себя, и при этом исхожу из имеющегося у меня знания о ваших планах и интересах (даже если в конечном итоге за этим поступком стоят какие-то другие, мои собственные эгоистические мотивы). Так, я предполагаю, что пытаюсь быть вам полезным, когда показываю на оброненную бумажку или говорю, что начальник сегодня в плохом настроении. Используя известную формулу Сёрля (1999), можно сказать, что просьбы отражают направление от-Тебя-ко-Мне, поскольку я хочу, чтобы ты выполнил мое желание, тогда как информирование отражает направление от-Меня-к-Тебе, поскольку я хочу удовлетворить твои интересы и пожелания. Очевидно, что для того, чтобы оказывать другим помощь, откликаясь на соответствующие просьбы или информируя их о различных вещах, которые могут показаться им интересными или полезными, необходимы альтруистические мотивы того рода, что потребует специального объяснения с эволюционной точки зрения (см. главу 5), хотя, опять же, иногда я могу сообщать вам о чем-то или отзываться на ваши просьбы, руководствуясь своими собственными индивидуальными мотивами, не имеющими ничего общего с альтруизмом.