Чтение онлайн

Поскольку изобразительные жесты почти всегда относятся к отсутствующим явлениям (в том числе к действиям, которые могут или должны быть совершены с воспринимаемыми объектами), они функционируют несколько иначе, чем указательные жесты, в плане того, чту символически содержится «внутри» жеста, а о чем приходится догадываться. Например, посетитель в баре, если перед ним нет пустой рюмки, может сообщить бармену, что хочет выпить, посредством изобразительного жеста, пантомимой показывая, как он наливает выпивку или подносит рюмку к губам — то есть изображая либо начальный, либо завершающий этап действия. В то же время, указывая на непосредственно воспринимаемую пустую рюмку (как в примере 1), посетитель обращает внимание бармена на то, что она пуста, и просит наполнить, что влечет за собой выполнение барменом желаемого действия. Насколько мне известно, до сих пор не проводилось систематических исследований того, какие аспекты ситуации подчеркивают различного рода жесты в различных случаях, когда речь невозможна, включая вопрос о том, когда человек отдает предпочтение указывающему, а когда— пантомимическому жесту. Скорее всего, исходно человек предпочитает указать на один из непосредственно воспринимаемых предметов, если это возможно и если этого достаточно для коммуникации; и только когда по какой-либо причине указание невозможно (например, когда содержащаяся в намерении референциальная ситуация в данный момент не воспринимается), люди пользуются изобразительными жестами.

И снова можно было бы предположить, что лишь тот, кто уже владеет языком, способен использовать изобразительные жесты в столь сложной коммуникации. Но и здесь, как и в случае указательного жеста, человеческий младенец, еще не владеющий языком по-настоящему, использует весьма сложные изобразительные и/или общепринятые знаковые жесты — хотя далеко не так часто, как указательные (см. главу 4). Кроме того, глухие дети, не владеющие ни звучащим, ни знаковым языком, на ранних этапах развития изобретают изобразительные жесты для чрезвычайно богатой и сложной коммуникации (Goldin-Meadow 2003b; см. также главу 6). Таким образом, изобразительные жесты не опираются на язык.

Подчеркнем еще раз, что хотя изобразительные жесты чаще всего используются для передачи действий, содержащееся в них референциальное намерение может быть также нацелено на предмет: «предмет, который делает вот так» или «предмет, которым мы делаем вот так» (аналогично определительному придаточному предложению в речи), как в примере 10, когда рабочий просит цепную пилу, пантомимически показывая, как ею пользуются. Таким образом, нельзя сказать, что указательные жесты существуют только для предметов, а изобразительные — только для действий. Так что в главах 4 и 5 мы не станем утверждать, будто в развитии и эволюции языка указательный жест является предшественником существительных, а изобразительные жесты — предшественниками глаголов. Вместо этого мы соотнесем указательный жест с указательными местоимениями и другими дейктическими обозначениями (в частности, пространственными), а изобразительные жесты — с содержательными языковыми знаками, включая как существительные, так и глаголы.

3.1.3, Выводы

Если указательный жест и пантомимическая коммуникация не произошли ни от каких кодов, языковых или иных, заранее установленных вступающими во взаимодействие индивидуумами, у нас возникает закономерный вопрос: как благодаря им может осуществляться столь богатая коммуникация? Как объяснить великое разнообразие и сложность задействованных в ней коммуникативных функций, включая даже упоминание различных точек зрения на явления и отсутствующих явлений? Каким образом реципиент развертывает длиннейшие цепочки умозаключений от указанного референта до социального намерения коммуниканта? Ответ на эти вопросы — целый набор сложных процессов, который придется довольно долго описывать и который в конечном счете войдет в состав кооперативной модели человеческой коммуникации. К тому же для полноты ответа погребуется описать задействованные здесь онтогенетические и филогенетические процессы (чему будут посвящены две последующие главы). На данный момент мы можем очертить основные элементы этой модели, дабы четко представить себе конечную точку пути, который человеку пришлось проделать, чтобы перейти от жестов обезьян к человеческим указательным жестам и пантомимической коммуникации.

3.2. Кооперативная модель коммуникации

Первопричина того, что люди способны осуществлять столь сложную коммуникацию при помощи таких простых жестов, заключается в уникальной человеческой способности вовлекать друг друга в социальное взаимодействие. В частности, у людей есть присущие только им, видоспецифичные способы сотрудничать (cooperate), которые предполагают создание и реализацию совместных намерений (shared intentionality).

Ряд представителей философии действия описывают с помощью понятия совместных намерений такие явления поведения, которые являются преднамеренными и в то же время по определению социальными, поскольку действующий субъект, обладающий намерениями — это множественное лицо «мы». Так, Гилберт (1989) рассматривает в качестве примера такую простейшую форму сотрудничества, как совместная прогулка, и противопоставляет ее случаю, когда по тротуару идут рядом два незнакомых человека. Он приходит к выводу, что в первом случае действующее лицо социального действия — это «мы». Разница между этими двумя случаями становится очевидна, если один из двух людей неожиданно (ничего не говоря другому) разворачивается и уходит в противоположном направлении. Если то, что мы шли рядом, было простым совпадением, то такое изменение в поведении ничего не означает. Но если мы шли вместе, то, развернувшись, я в своем роде нарушил некоторое обязательство, и вы можете укорять меня за это, поскольку мы приняли совместное обязательство пойти на прогулку, и теперь к нам применимы социальные нормы. На следующем уровне рассмотрения мы можем даже обнаружить такие явления, когда люди и вещи приобретают новую силу из-за того, что «мы» собираемся что-то делать вместе: реальность общественных институтов превращает кусочки бумаги в деньги, а обычных людей — в президентов (Searle 1995). Таким образом, можно утверждать, что социальное взаимодействие людей приобретает новые качества благодаря тому, что люди могут вовлекать друг друга в любые действия, основанные на совместных намерениях (shared intentionality) — от совместной прогулки до совместных усилий по превращению отдельно взятого человека в официальное лицо.

Психологической основой способности участвовать в действиях, побуждаемых совместными намерениями, в том числе и в специфически человеческом общении, является присущая человеку способность вступать в сотрудничество с другими, которую Сёрль описывает следующим образом:

[Совместные] намерения предполагают базовое ощущение другого как кандидата для сотрудничества… [что] является необходимым условием любого коллективного поведения и, следовательно, любого разговора (1990: 414–415).

В рамках данной работы мы можем разложить это представление о других как субъектах кооперации на (1) когнитивные навыки создания совместных намерений и совместного внимания (а также других форм совместных концептуальных знаний); (2) социальные мотивы помощи и обмена чувствами (и создание взаимных ожиданий о наличии друг у друга таких мотивов сотрудничества).

3.2.1. Когнитивные навыки: формирование совместных знаний

Во всех примерах указательных жестов и пантомимы, подробно изложенных выше, один человек просто направляет внимание другого на определенный внешний предмет или обстоятельство или же адресует к ним его воображение. Реципиент смотрит на указанный референт или представляет его себе, и при этом ему становится ясно, что пытается сообщить ему коммуникант, каким бы ни было это сообщение, начиная от «Вы ждете, когда освободится туалет?» до «Я хотел бы купить тертый сыр». Как мы это делаем? Откуда берется такая сложная коммуникация, если она не содержится в самих по себе вытянутых или посыпающих пальцах?

Разумеется, ответ заключается в том, что она возникает из контекста, однако это мало что дает нам в плане объяснения. Так, человекообразные обезьяны часто действуют в сложных социальных контекстах, и при этом у них не наблюдается столь богатой по смыслу коммуникации. Возможно, что люди, по крайней мере, взрослые, могут осмыслять более сложные контексты, чем человекообразные обезьяны, и ответ заключается именно в этом. Однако, как это будет показано в следующей главе, даже еще не начавшие говорить младенцы демонстрируют более сложную жестовую коммуникацию, нежели обезьяны, хотя нет явных оснований считать, что они в столь значительной степени превосходят их по своим мыслительным возможностям. Другое объяснение, которое мы можем предложить в рамках данной работы, заключается в следующем: уникальный по своей сложности способ человеческой жестовой коммуникации во многом определяется тем, что для людей в качестве «контекста» выступает нечто совершенно особенное. Контекст общения людей — это не просто все то, что присутствует в их непосредственном окружении, начиная от температуры комнаты, в которой они находятся, и заканчивая доносящимися до них криками птиц. Скорее, это все, что связано с текущим социальным взаимодействием, то есть все то, что каждый из участников коммуникации сам считает относящимся к делу, и что, с его точки зрения, другие при этом тоже считают относящимся к делу, и знают, что первый это знает, и так далее, в пределе до бесконечности. Такой совместный интерпсихический контекст и есть то, что мы, следуя за Кларком (1996), можем назвать совместным знанием или же рамкой совместного внимания (joint attentional frame), если мы хотим подчеркнуть наличие именно перцептивного совместного контекста.

Совместное знание включает в себя все, что мы оба знаем (и знаем, что мы оба это знаем, и так далее), от сведений об окружающем мире и до представлений о том, как разумные люди действуют в определенных ситуациях, чем люди обычно интересуются и что привлекает их внимание (Levinson 1995).

Реципиенту совместное знание необходимо, чтобы определить, па что направлено внимание коммуниканта (его референциальное намерение) и почему он вступает в общение (его социальное намерение). Так, в первом из приведенных выше относительно простых примеров с указательными жестами, где клиент указывает бармену на пустую рюмку, чтобы заказать еще выпивки, бармен без некоторых совместных знаний никак не сможет узнать, на что именно указывает клиент — на рюмку в целом, на ее цвет или на образовавшийся на ней скол. В этом примере клиент на самом деле указывает не на саму рюмку, а на то, что она пуста (представьте себе, какая была бы разница, если бы рюмка, на которую указывает клиент, на самом деле была бы наполнена — тогда он имел бы в виду нечто совершенно иное). Даже при указании на один и тот же внешний объект социальное намерение может различаться и зависит от совместных знаний. Так, в обычной ситуации посетитель бара указывает на пустую рюмку, чтобы заказать еще спиртного, и бармен понимает это, потому что они оба знают, что клиенты приходят в бар, чтобы выпить, а пустая рюмка этому препятствует; что бармен наливает напитки, если клиент в состоянии за них платить, и так далее. Но если посетитель бара и бармен на самом деле приятели, которые регулярно ходят вместе на собрания общества Анонимных Алкоголиков, то клиент может указать на пустоту своей рюмки, чтобы продемонстрировать приятелю, что, находясь в баре уже целый час, он все еще в состоянии контролировать свое стремление к спиртному.

Крайне важный момент относительно совместных знаний заключается в том, что они позволяют людям подняться над собственной эгоцентрической точкой зрения. Воспользуемся примером из работы Спсрбера и Вилсона (1986) и слегка модифицируем его. Предположим, что мы с вами находимся в парке, и я указываю на место в нескольких метрах от нас, обращая на него ваше внимание. Там находятся три человека: продавец мороженого, любитель бега трусцой и ваш возлюбленный Уильям. Если вы смотрите на происходящее с эгоцентрической точки зрения, то в первый момент предполагаете, что я обратил ваше внимание на Уильяма, поскольку он, в отличие от двоих других, очень важен для вас. Однако обычно поиск значения жеста с самого начала проистекает в контексте наших совместных знаний, а нс отталкивается от эгоцентрической позиции. Например, вы с самого начала принимаете во внимание, знаем ли мы оба, что мы оба знаем про Уильяма. Допустим, что Уильям — ваш тайный возлюбленный, и я не знаю про него, но вы, конечно же, знаете. Дальше предположим, что мы с вами разделяем пристрастие к мороженому (мы это открыто обсуждали). Теперь если я привлекаю ваше внимание в сторону тех же самых троих людей, то не имеет значения, насколько для вас лично важен Уильям. И если даже вы соврали мне относительно мороженого (на самом деле вы к нему равнодушны), то вы все равно предположите, что я указываю на продавца мороженого, поскольку из предыдущего разговора мы оба «знаем», что мы оба любим мороженое, и вы думаете, что я ничего не знаю про вас и Уильяма. Таким образом, совместные знания всякий раз берут верх над личной заинтересованностью [10].