Исторические портреты
Шрифт:
На другой день Ватранг прознал от рыбаков-финнов, что русские готовят переволоку. Об этом он рассказал вице-адмиралу Лиллье и контр-адмиралу Эреншильду.
— Русские надеются нас провести, но они плохо знают шведов.
Ватранг жестом пригласил адмиралов к карте:
— Вам, Лиллье, с восемью линейными кораблями и двумя бомбардирскими судами следует скрытно атаковать русских в Тверминне. — Он повернулся к Эреншильду: — А вы, мой дорогой адмирал, возьмёте фрегат, шесть галер, три швертбота, обойдёте Гангут с запада и перекроете место переволоки русских судов. — Ватранг с улыбкой посмотрел на адмиралов. — Таким образом мы захлопнем царя Петра в мышеловке...
Пётр зорко смотрел за Ватрангом — дозорные отряды сразу доносили ему о движении шведов. В ответ на их манёвр он решил немедля в тот же день идти в Абоские шхеры, используя штиль на море. В ночь на 26 июля, пока на гребных скампавеях по тревоге готовились к бою, снаряжали орудия, готовили абордажные партии, Пётр наставлял капитан-командора Матвея Змаевича:
— Зришь, Ватранг прижался к берегу, — Пётр протянул ему подзорную трубу, — на море штиль и дымка. Уходи гораздо мористее, чтобы пушки шведов тебя не достали, и нажимай на вёсла. Обойдёшь Гангут и закупоришь в шхерах Эреншильда, а там, дай Бог, и мы прорвёмся.
Всё получилось, как задумал Пётр. Пока шведы спохватились, спустили шлюпки, начали медленно буксировать свои тяжёлые корабли, чтобы атаковать русских, скампавеи Змаевича без потерь обогнули полуостров и заперли Эреншильда в шхерах.
Ватранг всполошился — русские опять могут обойти его. Он срочно вернул Лиллье, и вся шведская эскадра отошла в море.
Пётр и тут перехитрил Ватранга.
Вечером он собрал военный совет. Царь не скрывал радости.
— Нынче надобность в переволоке миновала. Ватранг со всей эскадрой ждёт нас в море, перекрыл нам путь, где давече Змаевич проскочил. — Пётр склонился над картой. — Ан мы пойдём прибрежным фарватером. Там, где нас не ждут. Не мешкая, после полуночи сразу. — Пётр выпрямился. Все эти дни он примечал — обычно ночью ветер стихал и до полудня устанавливалось полное безветрие.
— Дай-то Бог, лишь бы опять штиль установился...
В 4 часа утра 27 июля скампавеи, прижимаясь к берегу, двинулись кильватерной колонной на прорыв.
В авангарде шёл генерал А. Вейде, за ним следовала кардибаталия Ф. Апраксина, в арьергарде — генерал М. Голицын.
Обнаружив русские суда, шведская эскадра открыла жестокий огонь, но почти все ядра падали в воду, не достигая цели.
К полудню, обогнув полуостров, колонна скампамей соединилась с отрядом Змаевича.
У Рилакс-фиорда дугой выстроился готовый к бою отряд шведских кораблей. Пётр предложил шведскому адмиралу сдаться. Эреншильд надменно отказался. Он имел 10 боевых вымпелов, 116 орудий и, главное, рассчитывал на помощь Ватранга.
— Господин адмирал, поднимайте сигнал «Атаковать неприятеля», — приказал Пётр Апраксину. — Я сам поведу в атаку авангардию.
Три часа продолжался ожесточённый бой. Дважды яростно бросались русские гренадеры на абордаж, и только третья атака с флангов принесла победу...
Шквал жесточайшего артиллерийского и оружейного огня встретил атакующих. Шведы, оказавшись в смертельной ловушке, бешено сопротивлялись. Эреншильд имел только один выход — прорваться с боем и уйти. Другого он не мыслил. Шведский флот не знал себе равных на Балтике и ещё ни разу не спускал флаги перед неприятелем в морских сражениях.
В первой атаке погибло много гребцов, сплошная стена огня выросла перед галерами, и авангард отошёл. Эреншильд приказал удвоить мощь огня, и вторую атаку шведы также отбили. Тогда Пётр изменил тактику и решил, разделив атакующих, зайти с флангов, где огонь был слабее, и это принесло успех. Прорвавшись сквозь завесу шквального огня, русские моряки бросились на абордаж. Несмотря на яростное сопротивление, шведы были сломлены, и шведские суда один за другим начали спускать флаги. Самый ожесточённый абордажный бой разгорелся на флагмане, фрегате «Элефанат». До последнего бились шведы, но сдержать напора атакующих не смогли. Весь в ранах, Эреншильд пытался уйти от позорного плена на шлюпке, но был захвачен. Трофеями стали все 10 судов Эреншильда, отряд которого потерял убитыми 360 человек. В авангарде было убито 8 русских офицеров и 119 рядовых. Путь русским войскам в Швецию был открыт.
«Воистину нельзя описать мужество российских войск, как начальных, так и рядовых, — отмечал Пётр, — понеже абордирование так жестоко чинено, что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами и картечами, но духом пороховым от пушек разорваны». Всех участников сражения наградили медалями, а Петру I пожаловали чин вице-адмирала.
В европейских дворах впервые заговорили о морской мощи России. На берегах Темзы забеспокоились: флот Петра I вырастал в грозную силу и мог стать серьёзным соперником Британии на море.
Англичане с тревогой посматривали на растущий не по дням, а по часам Балтийский флот, да и царь после Гангута по-другому разговаривал с высокомерными британцами. Не замедлил донести об этом посол Мекензи своему партнёру в Лондоне лорду Таунсену на исходе 1714 года.
«Что касается того, что может случиться, если шведский король возобновит войну в этой стороне, то слова царя всегда сводились к тому, что он сам стоит за мир, то он постоянно будет пускать в ход все усилия, чтобы сделать войну утомительной для его противника. Царь разговаривал при этом с видным равнодушием и не преминул высказать высокое мнение, которое он имеет о своём флоте, и что этот флот может ему помочь получить хорошие условия мира».
Весной Мекензи прощался с Россией. На английском престоле скончавшуюся королеву Анну сменил Георг I. Пётр достоверно знал о враждебности Мекензи к стране пребывания и позволил себе то, о чём десяток лет назад и не помышлял бы.
На прощальной аудиенции, услышав отзывные грамоты английского посла, царь вызывающе спросил у Головкина:
— Кто кредитив сей подписал?
— Королева Анна, государь.
— Покойница? — раздражённо крикнул Пётр. — Верни их послу. С того света грамот не приму.
Растерявшийся Головкин вернул Мекензи грамоту. Побледневший посол пробормотал:
— Документ, государь, составлен по всей форме.
— Этак я тебе кредитивную грамоту дам к моей матушке, царство ей небесное, Наталье Кирилловне.
Мекензи ещё больше смешался, развёл руками, а Пётр вдруг захохотал:
— Передашь моей матушке приветствие от меня?
Разговор принимал угрожающий характер.
«Бог мой, — думал Мекензи, — чёрт с ними, с грамотами, только бы ноги унести. Головы-то царь рубит часто без разбора».
Долго ещё издевался царь над послом. Быть может, вспомнил, как в своё время глумились англичане над послом Матвеевым?
Свою твёрдость он проявил не напрасно.
Возвратившись из плена, Карл XII наотрез отказался вести мирные переговоры. Он надеялся на войну до победы. Значит, надлежало «разговор» с ним вести прежний, тем более что король издал «каперский указ», и прошлым летом шведы захватили полсотни купеческих судов, направляющихся в Россию. Посматривал Пётр и на Европу. Там наконец-то развязались руки у Англии, окончилась война за Испанское наследство.