Чтение онлайн

Вверяю себя расположению вашего священства. Написано в псковском лагере. 22 декабря 1581 года.

Господин Пиотровский [331] прибыл к нам позавчера с письмами от вашей милости, написанными 19 числа сего месяца. Немного спустя королевские послы отвели его в ту деревню, которую они выбрали себе для жилья, а вчера он вернулся ко мне после полудня и сказал, что, получив от послов ответ для вашей милости, торопится в лагерь, а если мне угодно дать ему что-нибудь, он передаст это надлежащим образом. Я был несколько удивлен, что мне не было передано собственноручное письмо вашей милости о ливонских крепостях, которые должны быть оставлены великому князю московскому, и мне ничего не было сообщено обо всем том, о чем писала ваша милость послам, а именно: что они в первую очередь должны сообщить об этом мне. Королевские послы уже после того, как пришли, под влиянием тех соображений, о которых слышал Пиотровский, наконец-то достали из-за пазухи два собственноручных ваших письма и отдали их тому, кому они предназначались, то есть мне. И тогда, услыхав о том, что я разузнал у московитов и заметив, что я очень огорчен тем, что, кроме всего прочего, московский гонец был [ими] задержан в течение 3-х дней, что не могло не принести некоторого вреда всему делу, прежде чем передать письма великого князя и те, которые ваша милость написала мне 13 декабря, они вернулись в свою деревню, чтобы (как я полагаю) приписать что-нибудь к остальным письмам, которые они уже написали за день до этого. Но, конечно, медицина не может излечить того, чего не знает, и никогда недоверие, соединенное с подозрениями, не порождало ничего хорошего у тех, кто дрожит, когда не только нет оснований для страха, но даже, когда они воочию видят труды, идущие от самого сердца, которые не остаются без плодов [332] .

Впрочем, что касается самого дела, то они вчера по моему совету сказали, наконец, московитам, что не будут больше вбсти никаких переговоров о Ливонии, если те не отдадут ее всю целиком. Я по общему решению предложил московитам Луки, а московиту написал грамоту, приложив ее к этому письму, как только господин Жолкев-ский открыл мне мнение вашей милости. Я сделал это для того, чтобы не было никакого промедления для завершения дела: ведь московские послы не хотели никак открыть мне (они сделали это позже), что у них есть поручение поменять крепости, взятые королем, на какие-нибудь другие ливонские крепости. После этого я позвал их к себе на рассвете того дня, когда я пишу это письмо, и со всем рвением, на какое я только способен, доказывал им, что, если бы я смог отстоять для них в Ливонии только пространство земли величиной с ноготь, они с великой охотой должны были бы оставить светлейшему королю следующие крепости: Заволочье, Невель, Велиж и Луки и что я, свидетель господь, добился у вашей милости лишь того, что, наконец, смог предложить им кое-что из Ливонии. Мало-помалу, предлагая как бы только от своего имени и намекая, что королевские послы не знают о том, что мы говорим, я внушил им то, что, мне казалось, очень соответствовало интересам великого князя московского, а именно: если московиты будут владеть Новгородком Ливонским и Сыренском, они уже больше не будут требовать других крепостей — Заволочья, Велижа, Невеля и Лук. Наконец, также я предложил им Лаис, говоря, что в этом я вижу последний способ заключения мира. Таким образом они самым чистосердечным образом раскрыли свои намерения: если бы они отказались от такой милости, то, я свидетельствую перед богом, сам господь бог перенес бы всю свою милость на войско короля, который легко (как уже и делают другие) смог бы занять владения великого князя в Ливонии, подчинить себе осажденный Псков и ввести в Московию свои войска, а они у него стоят под знаменами, а московские послы, так как они. не показывают мне своей раны, для лечения которой я мог бы предложить средства, дали бы отчет судье Иисусу Христу в пролитой крови. Тогда, испугавшись, они стали все разом просить меня, чтобы я пока еще соблаговолил выслушать их немногочисленные возражения. Затем они прибавили, что дают клятву и целуют крест на том, что ничего от меня не скроют. Если у них у всех десять голов, то они лишатся всех их, если по их вине хоть что-нибудь будет отнято у их государя, о чем не упомянуто в их поручениях. Свою инструкцию они с полным доверием покажут мне сегодня. Они думают, и бог в том свидетель, что мир, которого они желают даже ценой своей крови, может осуществиться при трех условиях: во-первых, если вообще всю Ливонию, которая находится у них в руках, нужно будет уступить, то они сделают это тотчас же, не удержав ни одной пяди, если король Стефан возвратит великому князю те крепости, которые взял: Луки, Велиж, Заволочье, Невель вместе с псковскими пригородами; во-вторых, если королю будет угодно, чтобы они владели Заволочьем, Луками, также Новгородком Ливонским и Керепетью, они уступят остальную Ливонию, а Невель и Велиж оставят королю; в-третьих, относительно Себежа они имеют поручение сжечь его, если король сожжёт Дриссу, а псковские и полоцкие границы возвратятся в прежнее состояние. Таким образом, они отказываются и от Дерпта, о котором очень много и часто они донимали меня вопросами. Если король не согласится на эти условия, у них не останется другого выхода, как писать самому великому князю московскому, от которого можно ожидать ответа дней через десять. В конце концов они потребовали, чтобы я позаботился об окончательном заключении мира. Но среди разговора они сказали, что Сыренск целиком находится в руках шведского короля, крепость Лаис находится в середине Ливонии и со всех сторон окружена другими крепостями, крепость Керепеть не укреплена, но я слышал от Пиотровского, что она находится во власти герцога Магнуса, брата датского короля, и нужно подумать, что можно сделать для ее возвращения, чтобы нам выполнить свое обещание. Вот что, с божьей помощью, мне удалось сделать к настоящему времени.

Остается одно, чтобы ваша милость как можно определённее и скорее написала нам ответ и, наконец, убедила бы некоторых из них [послов], чтобы они или время от времени говорили со мной по существу дела, или сами свободно решали, что они могут делать. Я потребовал у московских послов, чтобы они сказали мне под клятвой, будут ли они удовлетворены, наконец, одной крепостью Заволочьем или Луками, если прочее будет улажено (двух же целиком они не получат), они ответили, что, конечно, никоим образом не могут этого сделать — и это самое крайнее, что есть у них в поручениях. Поэтому я повторяю то же самое еще раз — я буду очень просить вашу милость написать так, чтобы в письме не оставалось места для кривотолков, о Себеже или о сельской местности при нем — отдавать ее или нет, о Дриссе — нужно ли сжечь или нет. А также, чтобы послам была дана самая полная и свободная возможность решать вопрос о пленных: если какие-нибудь останутся в руках короля, каким образом они должны быть выкуплены или возвращены, и о других делах, а также о способе возвращения крепостей и выполнения других дел, формулу чего я составил этой ночью, чтобы ваша милость нашла время ее продумать и ясно открыть мне свое мнение.

Свидетельствую вашей милости свое почтение и молю божественную благодать ниспослать вам благополучие и полное счастье.

Из Киверовой Горки. 24 декабря 1581 года.

Позавчера мы все через Пиотровского передали письма для вашей милости. Уже был полдень, когда королевские послы, удалившись отсюда, решили, что не стоит обращаться к московитам после того, как только за один час до этого от слуги вашей милости мы получили третьи условия перемирия. Поэтому дело было отложено до завтрашнего дня с той целью, чтобы тем временем выведать что возможно у московитов. Ведь вчера самая суть дела стала более ясной для них. Сам я прилагал старания, чтобы разузнать решение московитов и чтобы не осталось ни малейшей трудности для завершения дела. Если говорить открыто, я в письменном виде потребовал то, что, по их словам, они уже полностью обсудили и могут исполнить. И хотя вчера рано утром я намекнул об этом королевским послам, они сегодня сказали, что собираются уйти и что у них почти нет ничего другого, что они могли бы предложить. Я ответил, что было бы хорошо, если бы они предложили московским послам то, о чем писала нам ваша милость 22-го числа этого месяца, или все целиком, или частично (как они обещали раньше). Но королевские послы сказали, что они исполняют лишь поручения, данные королем, и не принимают тех условий, которые предложила ваша милость. Я ответил им, что уверен в том, что ваша милость знает и самым чистосердечным образом излагает королевскую волю; дело же, которое мы начали, нельзя подвергать изменениям. Я прибавил, что знаю наверняка о том, что они сами уже три раза посылали в лагерь, чтобы узнать королевскую волю обо всем этом (а она известна и вверена только вашей милости), и жаловались, что на самом деле им не было дано полной свободы действий, и они не могут не оказывать доверия вашей милости. А это они или получили из другого источника (они говорили, что получили новые письма из лагеря), или решение это, касающееся то ли существа дела, то ли, по» видимости, изменения прежнего плана, они приняли сами. Как будто бы это принесло пользу делу или, если богу угодно, необходимо для меня. Если бы я действовал иначе, чем до сих пор, то есть прилагая величайшие усилия, дело, может быть, не было бы доведено до такого состояния, что мы уже почти имеем мир (если захотим); если бы не мешали уловки со стороны московитов, скрытые настолько, что я не мог при всей моей проницательности раскрыть их.

Не московиты, но сами королевские послы до сих пор пользовались моими стараниями, чтобы проводить день за днем, сохраняя некоторое достоинство, пока они не получили от вашей милости более ясного ответа. Таким образом, в конце концов я усердно стал просить их, чтобы они не повредили почетному исходу столь большого дела своим нетерпением и, если бы они решили уехать, чтобы всякий раз грозили московитам, но не делали этого. А последние по этой причине начали догадываться, что королевским послам нужно уступить нечто сверх того, что они предлагали раньше. Вчера королевские послы сказали, что воспользуются моим советом и сегодня предложат московитам, по моему усмотрению (как они и раньше делали), Ржеву и одну из двух крепостей, Невель или Заволочье. Московиты же, удивившись, что Ржева отделяется от Заволочья, и считая это отделение лишь обманом, однако, не возражали против того, чтобы я на следующий день (что я и сделал по просьбе королевских послов) высказал свое мнение об одной из этих крепостей. После этого московиты показали мне разделы своего Наказа и передали как будто бы последнюю грамоту с другими условиями, может быть, более мягкими для короля. И то, что захотели услышать об этом от меня королевские послы, все это я им доложил. Образец этой грамоты вместе с ее переводом я посылаю вашей милости. Можно ли теперь добиться чего-нибудь большего от московитов, о чем в эту ночь я пытался [выведать] у них с величайшим старанием (правда, я до сих пор ничего не сообщил им о том, что королю нужно оставить один Велиж), мы узнаем сегодня, если только сегодняшний день будет посвящен окончанию съезда, как сказали королевские послы. Если они должны будут отослать посланца мира с вестью о том, что московиту оставлена одна крепость Новгрродок Ливонский, а королю московиты добровольно отдали Велиж, я поеду для исполнения других дел в Московию, куда разрешил мне проезд светлейший король. Он говорил мне самым определенным образом, что божественное око узрело гораздо раньше, чем. мы, гораздо лучшее, и каждому государю в отдельности (если не сказать обоим) оно по своей бесконечной мудрости и справедливости покажет выход из продолжительной войны скорее делом, чем словом. Поэтому, да свершится во всей своей чистоте одна его воля и слава!

Между тем я не солгу, если скажу, что я довольно остро почувствовал, что те изменения, которых могли бы бояться даже и московиты, имеют видимость набивания цены. Но так как это не имеет особенно большого значения, если это нисколько не вредит вашей милости, я переношу легко и все перенесу. О, если бы ваша милость оказалась здесь на один-единственный день! Мир был бы заключен. И сколько бы сатана ни жаждал человеческой крови и сколько бы он ни завидовал прекраснейшему случаю, представившемуся королю, оказать услуги католической церкви и предоставить своим подданным и своему государству большие возможности, и сейчас и в другое время я не перестаю надеяться на лучшее. Хотя, впрочем, я вижу, что из-за одной крепости, которая не достается ни тому, ни другому государю, многие [крепости] изо дня в день попадают в чужие руки, да и многое другое доставляет неприятности. Мне пришли в голову две мысли: если бы мир был заключен сегодня или завтра, то нужно формулу условий мира, которую они должны представить в написанном виде, в первую очередь показать вашей милости, чтобы при самом исходе дела не случилось какой-нибудь задержки. Эту формулу я пытался обсудить с королевскими послами, но они проявили странное желание уклониться от этого. Поэтому, чтобы исполнить долг моей совести, я посылаю ее вашей милости, так как господин воевода браславскйй [Збаражский] сказал мне, чтобы до моей встречи с послами я написал вашей милости, к которой тотчас поспешно отправится слуга. Во-вторых, может быть, [следует] вашей милости послать господина Варшевицкого [334] к светлейшей польской королеве с тем, чтобы тот сообщил ей, какое решение принято на нашем съезде польским королем о светлейшем короле шведском, и чтобы он настроил ее на то, чтобы написать обо всем светлейшей королеве шведской и затем позаботиться об имени нашего светлейшего короля. После возможно более быстрого обсуждения дел у короля и в сейме, может быть, нужно будет послать того же Варшевицкого в Швецию, а это помогло бы приобрести расположение и авторитетную поддержку, небесполезные в случае поспешного похода. Если же мы не добьемся мира, то пусть [ваша милость] подумает, не угодно ли ей будет написать мне что-нибудь в дорогу: я никогда не упущу случая проявить свою преданность, уже достаточно испытанную как по отношению к светлейшему королю, так и, конечно, по отношению к вашей милости, которой я желаю самого счастливого начала года и успехов.

Из Киверовой Горки. 26 декабря 1581 года.

То, что не вошло в другие мои письма, заключается в следующем: вчера глубокой ночью московиты усиленно просили меня (что они делали и раньше) о том, чтобы дать им возможность, если нет ни-какого другого способа заключить мир, подождать 10 дней, о чем я раньше уже писал вашей милости, с тем, чтобы они могли написать великому князю московскому и получить ответ. Я решительно отнял у них эту надежду, мало того, даже прибавил, что уже готовы конные люди, чтобы сопровождать их на следующий день в Московию. Они, очень сокрушаясь, сказали, призывая бога в свидетели, что сами не настаивают на том, чтобы мир был заключен на более выгодных [для них] условиях: они надеются, что под покровительством пресвятой богородицы, из-за почитания и храма которой они только и просили в Ливонии Новгородка Ливонского, господь не оставит московитов, как это было раньше в крепости Печерского монастыря, где пресвятую деву очень почитали [335] . Но они очень горевали, так как их великий государь, который должен был удержать за собой Дерпт, где он учредил святое богослужение и назначил владыку, попов и архиереев, думает, что в будущем лютеране и прочие еретики собираются там утвердиться, а храмы и святые иконы уничтожат, как они сделали повсюду. Однако, чтобы не проливалась кровь христианская, великий государь уступил этому желанию. Но господь, справедливый судья, который отнимает и учреждает царства, накажет за это, а в этом они и видели вообще причину всего, хотя в конце концов великий князь намерен вооружиться не хуже, чем был вооружен король Стефан. Я ответил, что король Стефан, ваша милость и очень много поляков — католики и что в королевстве польском утверждено решение ни в чем не вредить храмам и должному почитанию святых, но восстановить в Ливонии более правильное, чем до сих пор, то есть католическое, богопочитание. Когда я это сказал, мне пришла в голову мысль, не внести ли это в условия мира как для того, чтобы объявить миру о благочестии светлейшего короля, так и для того, чтобы солдаты, которых нужно будет разместить по крепостям, руководствовались тем, что подобает христианам и не подобает язычникам. Впрочем, когда я им решительно сказал, чтобы они сами не позволили из-за одной крепости потерять такой удобный случай, они уже мягче мне ответили. Итак, для завершения дела тем способом, о котором я писал, есть все и не может быть и речи о каком-либо промедлении, когда дела уже достаточно улажены.

Господин Фома [336] передал мне письма от вашей милости. Это было мне очень приятно, так как я понял, что намерениям вашей милости будет соответствовать то, что в Новгородке Ливонском и других крепостях не погибнет должное почитание бога и пресвятой девы, как только эти ливонские крепости будут переданы его королевскому величеству. Что касается Велижа, то я предложил московским послам оставить эту крепость королю, говоря, что я даже при последнем своем издыхании оправдаю их перед московским князем, если в поручениях их государя не сказано об этом. После долгих переговоров сошлись на том, чтобы Велиж в нетронутом состоянии оставался у короля, а Себеж, тоже в нетронутом состоянии, был у великого князя, если у них не будет Велижа, или наоборот. И хотя я никогда ясно не представлял себе мнения светлейшего короля об этом деле, я надеюсь, это не доставит нам беспокойства, если будет успех в другом, а именно: завтра, может быть, [все] разрешится во имя Христа. Пусть у короля будет Дрисса, у великого князя Себеж, о которых, если даст бог, я поговорю по моем возвращении в Московию, если каким-нибудь способом смогу добиться, чтобы мои доводы в живой речи заставили его согласиться на то, чтобы сравнять с землей обе крепости. И если мир будет заключен, тотчас, не позднее чем через один день и одну ночь, должны быть присланы из Порхова порховский воевода, а из Великого Новгорода — пятеро других, чтобы отдать ливонские крепости и получить крепости, взятые королем, если ваша милость даст верных людей, с помощью которых это было бы сделано. Московиты говорят, что Себеж находится в ста верстах от Дриссы. Если бы к ним отошел Дерпт, они согласились бы сравнять с землей Себеж. Если бы я получил от вашей милости более полное разъяснение этого предложения и той формулы условий, которую я отослал, я смог бы, может быть, кое-что прибавить к записям перемирия для более скорого осуществления всего дела. Но я не сомневаюсь, что обо всем этом написано послам. Скажу только одно: я надеюсь, что ваша милость прикажет, чтобы казаки и остальные люди из тех, кто привык проливать кровь, если бы захотели добыть продовольствие или что-нибудь другое, вовремя удерживались налагать руки на детей, невинных людей, не несущих военной службы, чтобы не вносить отчаяния, хотя они и думают, что причиняют врагу страх, чтобы не вызвать гнева, истощив терпение [московитов]. Если ваша милость сочтет нужным послать в лагерь какого-нибудь знатного московита, который после клятвенного утверждения мира известил бы в присутствии вашей милости обо всем псковского воеводу, вызвав кого-нибудь из самого города, это, может быть, оказалось бы небесполезным для вашего войска.

Московиты настаивают, чтобы все пленные были свободно переданы, о чем говорили мне и королевские послы и что до сих пор вызывает трудности. Московиты в записях [условий перемирия] точно и ясно требуют, чтобы это делалось без какого бы то ни было промедления: пусть ваша милость поступит в этом случае по христианскому благочестию. Я же считаю, было бы лучше, чтобы пленники, находящиеся в лагере, или прибыли сюда вместе со мной, или, по крайней мере, было сделано так, чтобы солдаты не отправили их куда-нибудь в другое место. Таким образом, господь вернее исполнит победами тех, кто будет хранить веру в большей чистоте.

Если в начале этого года будет провозглашен мир, на обязанности вашей милости будет собрать возможно большее число людей в уже приближающийся день Богоявления, чтобы вознести благодарность господу и принять святых тайн, чтобы королевство польское, увеличившись в новом году, благодаря исходу перемирия, приобрело бы еще больше милостей неба.

Да укрепит Иисус сердце и десницу вашей милости.

Из Киверовой Горки, в последний день 1581 года.

Письма вашего величества из Дюнебурга я получил вчера. А незадолго перед этим я получил от великого князя московского другие письма, которые в эту же ночь, как я делал и со всеми остальными (я получаю их здесь в третий раз), отослал послам вашего величества для прочтения. Из них, а их копию я посылаю вашему величеству, ваше величество поймет, насколько решительно этот государь стал настаивать, чтобы я позаботился о заключении мира, который (если здесь не скрывается нечто, что мне неизвестно) будет заключен через два-три дня на определенных условиях, а именно: московит уступает вашему величеству всю Ливонию, которая находится у него в руках, также оставляет Велиж и возвращает в этих крепостях часть пушек, некогда взятых у поляков. В течение восьми недель он отдает все те ливонские крепости, которые находятся в его власти, начиная от самого города Дерпта. А ваше величество возвращает московиту Луки, Заволочье, Невель, Холм и те псковские пригороды, которые были взяты в прошлом году вместе с пушками, принадлежавшими московиту, отводит войско из-под Пскова и таким образом устанавливает мир с обеих сторон на девять лет, хотя я и собираюсь настаивать, чтобы он был на более продолжительное время (я говорил, что получу письма от великого князя). Остается вопрос о пленных. Королевские послы (получив новое поручение) говорят, что это должно осуществиться совсем не так, как было решено в лагере и как нам было предписано вашим величеством.