Чтение онлайн

Он переделал разговор папа с maman относительно поездки папа с Володей и Николенькой в Москву в главе «Классы», и от этого разговора, нечаянно услышанного Николенькой Иртеньевым, остался один абзац.

Maman с самого начала оказывалась похожей на тетеньку Татьяну Александровну, отчасти и на мать, какой он ее представлял себе по рассказам тетеньки и Прасковьи Исаевны, отца или Николеньки. А папа… В нем и сейчас сказывались портретные черты Александра Михайловича Исленьева. А кое-какие — родного отца. Но реальное сливалось с вымыслом.

Ванюша, склонив голову, приоткрыв рот, своим детским почерком, крупными буквами переписывал отдельные главы.

Каждый визитер был для Льва Николаевича помехой в занятиях. Вот заявился Дурда, чеченец из Старого Юрта, знающий человек. Пока Дурда рассуждал о том о сем, Лев думал о себе. Куда течет его жизнь? А ведь она куда-то должна течь, стремиться?

Дурда, поглядев искоса, возможно стараясь выяснить суждения Толстого на этот счет, заговорил о чеченце Боте Шамурзаеве. Переводчик при Барятинском Бота был пригрет и щедро одаряем князем. Боте, видно, на роду было написано бегать от русских к Шамилю, а от Шамиля к русским, воспитавшим его с детства. Еще вчера он был главным наибом Большой Чечни у Шамиля, а теперь, вновь перебежав в русский лагерь, произведен в поручики и поставлен качкалыковским наибом. Бота показал подчиненным Барятинского такие скрытые и удобные дороги на Большую Чечню, каких другие чеченцы не знали или не хотели показывать. Зато и вознагражден!

— Я хорошо знаю, что Бота не такой храбрец, за какого он выдает себя, — сказал Толстой. — Если человек струсил от гранаты, которая ему не угрожала за дальностью расстояния, то какой же это храбрец? А то, что он вновь переметнулся…

— Хаджи-Мурат не воспитывался у русских, он происходит от аварских ханов и был грозой для казаков. Но и он вот уже второй раз перешел на сторону русских, — ответил Дурда.

И ты, Дурда, хвастал, что некогда бил казаков, подумал Лев Николаевич. И о Хаджи-Мурате ты вспомнил, чтобы выгородить и Боту, и себя. История того, как Хаджи-Мурат в первый раз перешел к русским, была известна Льву Николаевичу…

— Не берусь судить о прошлом, но я не оправдываю теперешний поступок Хаджи-Мурата, — нетерпеливо сказал Толстой.

— А что ему делать, если он поссорился с Шамилем? — столь же нетерпеливо ответил Дурда. — Шамиль — большой политик и администратор, у него иск-лю-чи-тельное влияние и крупные силы под руками. Но он и большой деспот. Жестокий, коварный человек. Честолюбец. Он сеет смуту и там, где ее могло не быть, где русские и горцы живут в мире. Разве это приносит пользу чеченцам, или кумыкам, или другим народам? Так поступал и мулла Кази Мохамед из селения Гимры, которого потом стали называть просто Кази-муллой, так поступал и Гамзат-бек. А кто придумал, чтобы все мусульмане объявили газават, священную войну против неверных? Шейх Мансур. Это было лет шестьдесят или семьдесят назад. Но этот человек, который называл себя турецким шейхом Мансуром, на самом деле был итальянец.

Толстой кивнул. Он слышал об этом. Настоящее имя шейха Мансура («шейх» означало — собеседник бога) было Джованни Боэти. Это был беглый доминиканский монах. Боэти действовал против России. С него и начался мюридизм. Так по крайней мере уверяли и Дурда, и некоторые другие. По словам Дурды, Кази-мулла, а за ним Гамзат-бек и Шамиль продолжали то, что начато было другими. Кази-мулла объявил себя имамом, главой мюридизма. Он в своих целях воспользовался учением тарикат.

— В своих целях? Говорят, тарикат — религиозное учение? — сказал Толстой.

— О тарикате, пути ислама, у нас написал на арабском языке шейх Джемалэддин Казикумухский, — несколько уклончиво ответил Дурда. — Джемалэддин был сеидом, а «сеид» означает — потомок Магомета. Джемалэддина приезжали слушать и Кази-мулла, и Шамиль. Шамиль впоследствии женился на дочери Джемалэддина Загидат и выдал двух своих дочерей за сыновей Джемалэддина.

— Но ведь тарикат, говорят, не преследует политических целей? — повторил Толстой, испытующе посмотрев на Дурду.

— Тарикат говорит о том, что мусульмане во всем должны быть воздержаны и подражать в своей жизни пророку Магомету, — согласился Дурда. Как видно, ему хотелось, чтобы у Толстого не было сомнений относительно его взгляда на Кази-муллу или Шамиля. — А Кази-мулла и его мюриды, — продолжал он, — уже в двадцать четвертом году снова стали призывать к газавату и при этом ссылались на тарикат. Они говорили: неверные хотят обратить мечети в христианские церкви. Но это была неправда. Когда Кази-мулла, став имамом, начал призывать к газавату, Джемалэддин написал ему письмо. Джемалэддин был против газавата, против возмущения дагестанского населения и войны с русскими. Но Кази-мулла и не подумал послушаться его. Большая ошибка русского царя, что он тогда отозвал с Кавказа генерала Ермолова. Ермолова боялись и уважали. И он знал Кавказ, знал Дагестан.

— Не будем обсуждать действия царя, — прервал Лев Николаевич. — Кази-мулла воспользовался персидской и турецкой войнами.

— Кази-мулла и Гамзат-бек были фанатиками! — подхватил Дурда, стремясь укрепить в собеседнике представление о твердости его, Дурды, взгляда на всех трех имамов. — Они и в местном населении умели разжечь религиозный фанатизм. Но они еще хотели быть владыками гор. Первое возмущение они подняли в Джаро-Белоканской области. А там пошло и дальше. У Кази-муллы было зеленое знамя. Под это знамя он в тридцать первом году собрал пятнадцать тысяч дагестанцев и обложил Дербент. Восемь дней держал крепость в осаде. В это же время он устроил укрепления на урочище Чумкескент и в лесу и старался поднять население всей Шамхальской плоскости. Русские послали сюда войска. Чумкескент был взят штурмом 42-м егерским полком, но тут погиб очень храбрый командир полковник Миклашевский, «кара-пулковник» — что значит «черный полковник»: Миклашевский был смуглый лицом, а волосы черные.

— Знаю. Я наслышан… — сказал Толстой.

— Потом Кази-мулла перекинулся в Чечню. Он — а вслед за ним и Гамзат-бек, и Шамиль — многие селения присоединил к себе силой, истребляя непокорных. На Кумыцкой плоскости он сжег несколько качкалыковских деревень, которые не хотели пристать к нему. Вот так многие селения и оказываются между двумя огнями, не знают, что же им делать. Или имам покарает, или царские военачальники истребят.

— Кази-мулла погиб вместе со своими мюридами еще в октябре тридцать второго, — заметил Толстой.

Дурда кивнул.

— Старшины пришли к русскому начальству просить помилования, корпусной командир им говорит: выдать пленных и платить по одному рублю ежегодно с каждого дыма.

— С дыма? — удивленно переспросил Толстой.

— С каждой жилой сакли. — Он помолчал. — Все думали: со смертью Кази-муллы с мюридизмом покончено. Но Гамзат-бек ушел в Аварию, объявил себя имамом Чечни и Дагестана и жестоко наказывал тех, кто не шел за ним. Но все же в тридцать третьем году было некоторое затишье. И Гамзат-бек, и кавказское начальство рассылали местному населению прокламации. У Гамзат-бека были, кроме Шамиля, и другие помощники, например мулла Ташав-хаджи. В начале тридцать четвертого года у Гамзат-бека была армия в тридцать тысяч человек. Но в сентябре Гамзат-бек был убит Хаджи-Муратом в хунзахской мечети во время молитвы. Власть имама перешла к Шамилю. К нему перешли и сокровища, взятые Гамзат-беком в Хунзахе. Некоторые селения Шамиль поднял, пообещав помощь со стороны Турции. С Хаджи-Муратом Шамиль позже помирился. А сейчас Хаджи-Мурат попал в трудное положение. Его семья в руках Шамиля.

— Это не оправдывает его поступка, — повторил Толстой.

— Вы не должны его осуждать. Хаджи-Мурат горячий, но смелый человек.

В эту минуту Толстой пожалел, что в бытность свою в Тифлисе не повидал Хаджи-Мурата. Если бы не болезнь…

Были в то время люди, которые твердо придерживались мнения, что и сама сдача в плен была вынужденной, да молчали, боясь навредить Хаджи-Мурату. У них было свое определенное знание обо всей этой истории. Хаджи-Мурат ехал со своими нукерами в селение Валерик, где жили родственники жены, то ли и в самом деле спасаясь от злобы Шамиля, то ли с иной целью. Он перешел реку Аргун и в четырех верстах южнее Воздвиженской, неподалеку от подножия горы Чакхиркорт, у холма (этот холм существует и поныне), напоролся на русских солдат, занятых рубкой леса. Пути не было ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево, а вступить в бой — слишком неравный — значило пойти на верную гибель. И Хаджи-Мурат, приняв мгновенное решение, объявил, будто намеренно, обдуманно переходит на сторону русского царя [3] .

Как ни любопытен был молодому Толстому Хаджи-Мурат, пока еще Лев Николаевич был далек от мысли: писать о нем.

— Я остаюсь при своем мнении, — сухо сказал Толстой.

И Дурда удалился, не будучи уверен, вернул ли он расположение новоиспеченного юнкера, еще недавно охотно его принимавшего.

На следующий день пришло известие, что Хаджи-Мурат со своими тремя нукерами и одним джарским лезгином бежал, застрелив из пистолета приставленного к нему урядника. Организовали погоню, и после длительной перестрелки Хаджи-Мурат, израненный, был зарублен капитаном Гаджи-Агой. Итак, жизнь человека, который в течение девяти лет был опаснейшим противником на передовой линии Кавказской армии, окончилась.