Чтение онлайн

Он тут же заметил, что его не развлекает посещение князя. Он и верно бывал у Барятинского редко — раза два. Ему вспомнился кстати Костенька Иславин (этот принадлежал к той самой семье Исленьевых, которую Лев Николаевич избрал в качестве прототипа для своего романа, хотя Исленьевых непроизвольно вытесняли в романе Толстые, а Толстых и вообще реальных лиц и реальные события нередко — вымысел). Костенька Иславин в Петербурге упорно доказывал ему, что он, Лев Толстой, ноль и ничтожество в сравнении с такими высокими господами, как Кочубей и Нессельроде, что он перед ними должен в случае чего пасть на колени, ибо для него было бы великой честью разговаривать с ними, на что он, впрочем, не должен и надеяться…

Лишь где-то в середине письма Леушка, пообещав с явной издевкой над языком, военных реляций, что скоро он будет готов «способствовать с помощью пушки к истреблению коварных хищников и непокорных Азиятов», коснулся взрывчатой темы, вокруг которой так долго ходил. Он написал как о чем-то само собой разумеющемся: он знает, рано или поздно Сергей должен будет разойтись с Машей, и чем раньше, тем лучше, — тут лопнет «не цепь, а тонкий волосок, который смыкает сердца любовников».

Он ничего не имел против Маши, цыганки, и только считал невозможным брак Сережи с ней. Поэтому в конце, в небольшой приписке, он с шутливой просьбой обращался к Маше: пусть она родит мальчика и назовет Львом, а он, задолжалый и погорелый помещик, на последние деньги пришлет для ребенка канаусу.

Льву Николаевичу казалось, что в письме к Сереже он удачно выполнил свою задачу: тонко предостерег и выразил — без нажима — свой вполне определенный взгляд…

Возможно, он был бы иного мнения о своей миссии, когда бы мог предвидеть, что «тонкий волосок» будет связывать Сережу с цыганкой Машей долгие-долгие годы и через шестнадцать лет они обвенчаются, а к тому времени Маша народит Сереже одиннадцать детей.

Он шел по улицам Тифлиса в своем легком пальто от лучшего петербургского портного Шармера и в складной шляпе с пружиной, за которую заплатил здесь, в Тифлисе, ни мало ни много — десять рублей. Он возобновил осаду штаба Отдельного Кавказского корпуса. У генерала Бриммера была своя канцелярия. Начальник канцелярии, один из тех людей, из которых даже под прессом не выжмешь лишнего слова, тыкая ему в грудь какой-то бумагой, сказал, что, не сдав экзаменов по нескольким предметам, нечего и думать о получении звания унтер-офицера, и добавил:

— Отправляйтесь в Мухровань, там заседает комиссия.

Он не хотел ехать в эту чертову Мухровань, за десятки верст, он был еще слишком слаб. И обратился к неизменному своему Санчо Пансе. И этот Санчо Панса, то есть Багратион, устроил так, что он мог сдавать здесь, в Тифлисе.

Он пришел в пахнущую свежей краской просторную комнату в здании штаба и там застал двух подполковников и нескольких поручиков и подпоручиков. Это и была комиссия. Члены комиссии лишь поинтересовались, кто он и зачем явился.

Двое поручиков провели его в другую комнату. Пригласили к доске и стали гонять по геометрии. Он перемазался мелом, однако выдержал гонку. Затем поручики усадили его за стол, дали бумагу и карандаш, продиктовали алгебраическую задачу. Он минут пять-шесть грыз карандаш — и решил. Ему начали задавать вопросы. Господа поручики вогнали его в пот.

— Очень хорошо, — сказал один из них. — Завтра будете сдавать историю и географию.

И он таким же порядком — без предварительной подготовки — сдавал историю и географию. Тыкал пальцем в карту. И даже в немую. Сам не думал, что вспомнит. А вспомнил. И по истории. Особенно удачно получилось про Екатерину II: ведь в Казанском университете он самостоятельно изучал «Наказ» Екатерины. Либо он действительно много знал, либо экзаменаторы были покладистые люди, но он опять услышал это «очень хорошо» и на листе ведомости увидел пятерку.

И наконец он сдал педагогам в штатском, но в присутствии подпоручика грамматику и иностранные языки: собственно, французский, потому что по немецкому был не экзамен, а так — тары-бары. Слава богу, он получил высший балл по всем предметам.

Он отправился к генералу Бриммеру. Тот же начальник канцелярии преградил ему путь, сказав:

— Генерал болен, но завтра обещал вас принять у себя на дому.

На следующее утро он отправился к этому — грех жаловаться — терпеливому немцу. Навстречу вышел адъютант.

— Генерал болен. Но он сказал, что, как только придут бумаги, вы будете зачислены в двадцатую артиллерийскую бригаду фейерверкером. В четвертую батарею. Вы представили свидетельство от врача?

Ах, вот что! Самое главное!..

Военный врач, бледное лицо и тощая фигура которого приводили на память латинское изречение: «Врачу, исцелися сам», дал свидетельство, и этот чудесный князь Багратион сказал:

— Вы можете не ждать бумаг, без вас все сделают.

Лев Николаевич взял подорожную на девятнадцатое декабря. Он только что получил деньги от плута Андрея, управляющего, и расплатился с хозяйкой, с ресторатором — словом, покрыл все долги. Оставалось лишь на дорогу, да и то в обрез. Они с Ванюшей по нескольку раз в день бегали на почту в ожидании письма и документов от Николеньки, а в промежутке Лев переписывал «Детство» и играл на фортепьяно любимые пьесы Бетховена и Моцарта. Он наслаждался гармонией, стараясь забыть обо всех на свете указах, приказах и управлениях.

И именно девятнадцатого пришло письмо от Николеньки, и тот писал, что через Алексеева получены и высланы ему метрика, свидетельство от университета и, наконец, еще одно свидетельство: о происхождении. Но о необходимом указе об отставке от гражданской службы — ни слова. Заколдованная бумага!

Он кинулся в штаб, так как лишь князь Барятинский мог ему помочь во всех этих запутанных делах. Но князя Барятинского уже и след простыл! Он уехал к себе — на левый фланг… Значит, некая нечистая сила не хотела, чтобы он, Лев Толстой, делал фрунт и ел глазами начальство. Как не прийти от всего этого в отчаяние!

Бриммер был все еще болен, но Лев отправился знакомой дорогой к неизбежному начальнику канцелярии, стареющему человеку, у которого жизнь словно вырубила на лице печать сухости и неудовольствия.

— Буду ли я принят без указа об отставке? — усваивая сухой тон начальника, сказал Лев Николаевич.

— Ни в коем случае! — ответил начальник, на этот раз с некоторым сочувствием.

«Ну и черт с вами!» — чуть не сказал Лев. И подумал о том, что пора бы ему плюнуть, отбросить всякую мысль о военной службе, потому что и без военной службы можно найти в жизни занятия.

Он отложил отъезд. Через два дня должна была прийти следующая почта, и он решил дождаться, ибо ведь Николенька мог просто по забывчивости не упомянуть про указ, про этот несчастный указ…

Документы пришли не через два дня, они пришли через девять дней, но указа об отставке среди них не было. Хороша сказка про белого бычка! Зачем он тратит время на суету? Зачем? Он не хочет, чтобы близкие о нем говорили, будто он баклуши бьет. Помещик из него не получился. Канцелярский служащий — тоже.