Чтение онлайн

Ладно, Бог с ними, с подарками и счетами, но ведь и с лошадьми тоже не всё так гладко. Когда читаешь книгу в оригинале, то постоянно режет ухо слово «garron». Это низкорослая мохнатая лошадка, похожая на пони. У Мартина на ней ездят все поголовно в Ночном Дозоре, а также на Севере – вассалы Неда Старка присоединяются к армии Станниса Баратеона верхом на этих низкорослых лошадях. Стоит напомнить, что Стена Мартина – увеличенная копия Адрианова вала, отделяющего Англию от Шотландии. В условиях средних веков легко можно представить население Шотландии, верхом на шотландских мохнатых пони, однако они были намного менее распространены по английскую сторону границы. Кроме того, в Ночном Дозоре Мартина служат изрядное количество представителей благородного сословия. Ни один благородный английский дворянин не мог позволить себе ездить на мохнатом шотландском пони, это опозорило бы его в глазах товарищей и сослуживцев. На самом деле, когда король Яков Первый переехал в 1603 году из Шотландии в Англию, после вступления на английский престол, он привёз с собой немало шотландских дворян: все они приехали на «нормальных» благородных лошадях, если кто-нибудь из них и ездил верхом на мохнатых низкорослых лошадках или шотландских пони, то это происходило исключительно внутри своего поместья, или в условиях, приближенных к пограничным схваткам в шотландских предгорьях. У Мартина же даже те члены Ночного дозора, которые не выезжают за стену, почему-то тоже разъезжают на низкорослых мохнатых лошадях по всей стране, если перед нами член Ночного Дозора, то он обязательно «восседает» на «гарроне». Реально, гарнизон в своих конюшнях должен был бы иметь примерно поровну нормальных лошадей и низкорослых мохнатых «гарронов». В саге мы встречаем в несколько раз больше «гарронов», чем «palfrey» (верховая лошадь) и «destrier» (тяжёлый боевой конь) вместе взятых. Русскоязычному читателю, может быть, немного проще, так как некоторые огрехи оригинального текста сглажены при переводе. Для специалиста же по истории средневековья чтение Мартина в оригинале превращается в изощрённую пытку.

Ещё одним примером такой пытки можно назвать постоянное употребление Мартином слова «trencher». На русский язык его одним словом и не переведёшь – это целый образ: толстый кусок подсохшего хлеба, использовавшийся в качестве тарелки. В «Песне…» мы сталкиваемся с ними как в замке Эддарда Старка, так и при дворе короля. Что уж тут говорить о придорожных харчевнях. Российские переводчики в половине случаев элегантно игнорируют слово и просто переводят его, как блюдо или тарелка. Проблема в том, что такой тип хлебной тарелки мог использоваться в средние века только в среде очень небогатых дворян и то не на главном столе (над солью), а на столе для прислуги (под солью). В богатых и знатных домах средневековья имелось предостаточно посуды из разных материалов: от глиняной до оловянной, от медной до деревянной, от серебряной до золотой. В период позднего средневековья стала появляться фаянсовая посуда из Европы. Серебряную и золотую посуду подавали на стол по случаю больших приёмов и пиров, но оловянной и деревянной вполне хватало на нужды повседневной жизни. Невозможно представить себе двор средневекового короля (или вельможи уровня Эддарда Старка), где по случаю большого пира гостям подали бы тарелки из чёрствого хлеба – хозяину дома осталось бы разве что покончить с собой от стыда и позора! А у Мартина рука не дрогнула всех заставить есть с таких тарелок! Интересно, что у Лэки на 46 книг о Вальдемаре приходится одно прямое упоминание тарелки из чёрствого хлеба, и сталкивается с ней герой в трактире на большой дороге, где такая тарелка вполне уместна и не нарушает канвы повествования.

Если уж говорить о хлебе, то несмотря на десятки псевдосред невековых блюд, придуманных Мартином для своих книг, он забыл о самом типичном и наиболее статусном для знати средневековом кушанье – очень дорогом крупитчатом пшеничном белом хлебе. У этого хлеба было особое название «manchette», его даже при королевском дворе подавали не каждый день; в поместье Генри Перси, 9-го графа Нортумберландского его ели граф, его жена и дети по скоромным дням. Этот хлеб пекли из дважды просеянной муки, доставляемой из определённых районов страны, туда могли добавлять розовую воду или корицу, этот хлеб считался верхом роскоши. Писатель при всё своём стремлении к аутентичности, похоже не знаком с таким типично средневековым блюдом.

У Мартина также весьма оригинальный взгляд на рыцарские турниры. Повторим слова писателя: «идеалы рыцарства воплощают одни из самых лучших идеалов, которые когда-либо придумало человечество». [134] Пожалуй, здесь необходимо сделать откровенное признание: будучи специалистом по истории средних веков, мне ни в одной книге профессионального историка не встречалась ситуация, где после проигранного турнира рыцарь должен был бы отдать свою боевую лошадь и доспехи победителю или выкупить их за полную стоимость. Такие условия турнира гарантировали бы быстрое уничтожение рыцарства как военного сословия: боевые кони были необычайно дороги, также как и доспехи профессионального рыцаря и боевого коня (у коня тоже были доспехи, иногда не менее дорогие, чем у рыцаря). Рыцарям было просто не по карману выложить такую сумму, не сходя с места. А если бы им это удалось сделать один раз, то их поместье было бы, наверняка, разорено, случись, повторить такой выкуп. Единственное место, где встречается такая ситуация, это роман Вальтера Скотта «Айвенго». Вот в этом литературном произведении оруженосцы проигравших рыцарей приводят Айвенго коней, навьюченных доспехами своих господ. И Айвенго отказался принимать снаряжение Бриана де Буагильбера, у остальных же взял только половину суммы за доспехи и лошадей. До появления книг Мартина, особенно сборника повестей о Дункане и Эгге «Рыцарь Семи королевств», такая практика была, почти неизвестна широкому читателю, кроме почитателей Вальтера Скотта. Еще один источник, где удалось обнаружить упоминание о подобной практике, это интернет-книга «Сражения и средневековые турниры». [135] Подобные условия турнира могли быть особо оговорены в исключительных случаях, но они НЕ ЯВЛЯЛИСЬ нормальными условиями рыцарского состязания. Такого количества живых свободных денег не было у рыцарского сословия в реальной средневековой Европе, впрочем, здесь уже упоминалось, что в Вестеросе наблюдается изрядный избыток драгоценных металлов, [136] который совершенно не характерен для нашего средневекового мира.

Невозможно не отметить, что если мы выйдем за пределы Вестероса, то проблемы с историческим реализмом, становятся ещё серьёзнее. С экономической точки зрения невозможно объяснить существование целых городов, «производящих» только рабов. Бывали города, славящиеся как центры торговли, в том числе рабами, как одним из видов товаров. Но никогда не было и не могло быть городов, специально подготавливающих боевых или постельных рабов. Такие города просто вымерли бы с голоду. Более того, реальным земным рабовладельцам не могло в голову прийти вооружить рабов, создать из них специальную боевую силу. В истории нашей планеты есть три «войны рабов», все в древнеримском государстве: первое сицилийское восстание 135–132 гг. до н. э., второе сицилийское восстание 104–100 гг. до н. э., восстание Спартака 74–71 гг. до н. э. Только последнее движение представляло серьёзную угрозу самому Риму, так как ядром там были бывшие гладиаторы – профессионально обученные сражаться вооружённые рабы; не надо забывать, что большая часть римских рабов были бывшие воины, попавшие в плен в результате побед римских легионов. Эта война очень наглядно показала, что произойдёт, если дать оружие в руки раба, умеющего им владеть. И отговорки, что Безупречные – евнухи, поэтому де сами по себе не восстанут против своих господ, не спасают.

Даже К. Ларрингтон вынуждена констатировать, что в классические (то есть период Древней Греции и Древнего Рима) и средневековые времена господствовала точка зрения, что «из евнухов не получаются хорошие воины». [137] Самое забавное, что К. Ларрингтон рассматривает города Залива работорговцев как капиталистические: «Мешать силам капитализма и глобализации, противостоять рынку – опасная вещь, и город Дейенерис, Миэрин, платит за это». [138] Но откуда же возьмётся капитализм в рабовладельческом городе? Рабовладельческая экономика не способна произвести необходимое количество прибавочного продукта для появления капиталистических отношений. Миэрин платит за то, что Мартин не знаком с экономикой и не понимает, как она работает. Как нежизнеспособно хозяйство Вестероса, так же невозможна и экономика рабовладельческих городов.

Раннекапиталистические отношения наблюдаются в Свободных городах, в Браавосе, Волантисе – это явные аналоги итальянских городов-государств Венеции и Флоренции. Венеция была центром международной торговли в Европе до конца XV века, так как вся торговля этого периода была в основном сухопутная или из Константинополя, или от портов Средиземноморья, а туда все товары попадали на венецианских кораблях. Таким образом, Венеция была перевалочным пунктом множества международных маршрутов: религиозных паломников, торговых караванов, дипломатических миссий. Однако падение Константинополя, потеря средиземноморских городов и открытие морских путей в Новый свет и в Индию привели к тому, что Венеция начала быстро терять своё влияние, так как другой отрасли экономики, кроме морской торговли, не имела. Исчезла монополия на морские перевозки между узловыми пунктами средневекового мира и пропало её влияние. Во Флоренции дела обстояли несколько лучше: во-первых, там было развитое и успешное ткацкое производство, позволявшее экспортировать шерстяные ткани по всей Европе; во-вторых, она была центром банковского дела; в-третьих, до конца XVIII века Флоренция контролировала всю Тоскану. И венецианская, и флорентийская республики обрабатывали имеющиеся земли и производили достаточное количество продуктов питания, необходимое, чтобы прокормить свои столицы и мелкие города.

У Мартина в Браавосе и Волантисе мы, практически, не видим никакой сельскохозяйственной деятельности на примыкающих землях. Рыбу там ловят, а откуда берётся хлеб, вино, масло и другие продукты питания? Остальные свободные города: Пентос, Тирош, Мир и Лис – все славятся и торгуют одним-двумя товарами: красители с Тироша, кружева с Мира и продукты деятельности гильдии алхимиков (особенно яды) с Лиса. Не совсем понятно, как веками могут существовать города с такой односторонне развитой экономикой.

Свободные города, особенно Пентос, регулярно откупается от набегов дотраков, прообразом которых, вроде бы, стали монгольские племена. Рассматривая «Игру престолов» (роман), нельзя сказать, что кочевники Дж. Р.Р. Мартина генетически восходят к монгольской орде Чингисхана: дотраки находятся на предыдущей стадии развития – когда тюркские племена были раздроблены и воевали между собой. Именно Чингисхан сплотил их в единое целое и создал грозную военную силу, подчинённую воле одного правителя. Позже он разделил своё государство между своими сыновьями на несколько улусов, но все они имели открытую границу, то есть то направление, в котором владелец улуса должен был продолжать завоевательную политику Чингисхана. Так улус Джучи (отец Бату-Батыя), следуя проложенным Чингисханом курсом, под руководством его внука Батыя постепенно подошёл к пределам средневековой Руси и покорил большую её часть. Дотраки явно конгломерат раздробленных кочевых племён без единого руководства, так как совет вдов кхалов в Ваэс Дотрак не может считаться правительством – скорее, это хранительницы традиций племён, прорицательницы. Безусловно у монгольских племён женщины иногда выполняли некие сакрально-религиозные функции и даже сопровождали посольства; в отдельных случаях к их советам прислушивались ханы – особенно к советам матери или умной жены. Однако корпоративная роль вдов ханов была просто невозможна, между ними были столь острые противоречия и борьба за положение, что как институт реального влияния на жизнь племён они не могли существовать – вдовы просто перетравили бы друг друга. Монгольская история такого института не знает. До государства Чингисхана и его наследников, с которым сравнивает конгломерат дотракских племён К. Ларрингтон, [139] им очень далеко. Вся описанная у Мартина ситуация больше всего напоминает улусы, складывавшиеся у монголов в 12-м веке вокруг наиболее популярных и прославившихся воинов-богатуров, выделявшихся своими организаторскими и полководческими способностями. Одним из таких богатуров был отравленный татарами Есугей, отец Чингисхана. Вот с ним у кхала Дрого есть некое сходство, сравнивать же его с Чингисханом, просто некорректно.

Как-то странно выглядят отношения между Свободными городами и кочевыми племенами. Пентос никогда не захватывался дотраками: в ответственный момент они отбились, выставив против кочевников Безупречных. Вообще-то непонятно, что это за кочевники, которые штурмуют города, особенно с каменными стенами. Обычно хватало высокого забора, чтобы кочевые племена на догосударственном уровне развития обходили поселение стороной, так как у них не было осадной техники и военных технологий, чтобы его взять. Так же невероятно выглядит сама битва с Безупречными: не будут степняки атаковать в лоб хорошо подготовленную и оснащенную пехоту, ощетинившуюся копьями. Кочевники обычно грабили сельскую округу вокруг укрепленных поселений, а без этой сельской местности, снабжающей город продуктами, он просто умирал с голоду. Сам же город они почти никогда не трогали: не знали, как захватить. У Мартина же мы видим трогательную демонстрацию толерантности: когда очередной кхаласар появляется под стенами городов, кхалу предоставляют дворец, дарят подарки, кормят и поят вождя и его людей за счёт местных жителей. Как следует выпив и закусив, кочевники уходят, никого не тронув. Если у дотраков нет государственной организации, то как Свободным городам удаётся договориться с отдельными племенами, ведомыми честолюбивыми кхалами?

Конец ознакомительного фрагмента.