История Карелии с древнейших времен до наших дней
Шрифт:
На каждого из тяглецов в сильно обезлюдевших с середины XVI в. волостях даже в 1590-х гг. приходилось в среднем по две трети лука. А в середине столетия населенность Кемской и Шуерецкой волостей была значительно выше. В 165 запустевших к 1590-м гг. дворах могло проживать около 240 тяглецов с семьями, то есть 1200-1400 человек. Другими словами, в середине XVI в. число жителей обеих волостей достигало 3200-3400 человек. Данные о луковладениях не противоречат таким выкладкам: частноправовые акты кемлян и шуеречан фиксировали деление некогда единых «луков» на доли именно со второй половины XVI в., что свидетельствует о сильно возросшем к середине века населении.
К 1563 г. благоприятно складывалась демографическая ситуация и в северной Керетской волости (селения Кереть, Чупа и Черная Речка): там находилось 60 дворов с 80 тяглецами, что примерно соответствовало 570 человекам обоего пола. Но после Басаргина правежа, в 1574-1575 гг. численность ее тяглого населения упала до 430 человек.
Приведенные сведения и выкладки доказывают, что демографическая картина в северной части Карелии в XVI в. в основных чертах не отличалась от положения дел в южной половине края и по стране в целом. Несомненно, отдаленность Севера смягчила, но отнюдь не предотвратила проявления на его землях долговременных жестоких последствий общероссийского кризиса последней трети XVI в.
Наметившееся к концу XVI в. улучшение обстановки в стране пресекла Смута и польско-шведская интервенция. По Карелии наиболее наглядно демографические процессы конца XVI — первой половины XVII вв. прослеживаются по писцовым материалам Заонежских погостов, тогда самой заселенной и обширной области Карелии.
Численность населения Карелии резко уменьшилась в 1610-х гг. «Письмо» и «дозор» 1616-1620 гг. позволяют произвести расчет потерь среди жителей Заонежских погостов. К 1620 г. в 18 Заонежских погостах имелось всего 23 тыс. человек. По сравнению с 1582 г. количество пустых дворов возросло на 1035. Там могло проживать 1050-1100 тяглецов-глав семей или 5300-5700 человек обоего пола. Следовательно, в начале XVII в. число жителей, видимо, достигало 29 тыс.
С конца XVI в. появилось 12 новых деревень, но общее число запустевших поселений возросло до двух тысяч, что на 13% превышало количество заселенных (1757 деревень). В годы интервенции пострадали все Заонежские погосты, особенно южные. Так, в Олонецком, Шуйском, Кижском, Шунгском погостах без жителей стояло до одной трети поселений, тогда как в Посвирье — две трети и более деревень. К такому катастрофическому положению привели грабежи и военные действия интервентов и «русских воров», более интенсивные на юге, нежели на севере. Следует учесть и тайное бегство жителей Корельского уезда из-под шведской оккупации на север Заонежской Карелии, близкий им по этническому составу.
Мирные 1620-1630-е гг. в Карелии отличались необычайно бурным демографическим ростом. Налоговая политика правительства привлекала сюда переселенцев из других земель и поначалу создавала благоприятные условия для ведения хозяйства. К 1628-1631 гг. численность заонежцев увеличилась до 55,1 тыс. человек; впервые за прошедшие 60 лет был перекрыт уровень заселенности 1560-х гг. Но, как следствие, в Карелии быстро сокращались свободные земли, пригодные для распашки. Население стало испытывать «земельный голод» и поэтому постепенно нищало. Корыстное самовластие оштинских воевод и верхушки самоуправления также вело многих жителей к разорению и бегству. К 1646 г. число жителей 17 (кроме Пиркинского) Заонежских погостов вновь снизилось до 42 тыс. человек.
Правительство предприняло экстренные шаги по возвращению бежавших. Эти и другие меры проводились уже в русле закрепостительной политики, «привязывавшей» людей к месту проживания. В 1678 г. в Заонежских погостах Олонецкого уезда проживало 73,5 тыс. человек, а к концу XVII в. в российской части Карелии насчитывалось уже 93 тыс. жителей. Общий рост населения сопровождался укрупнением деревень. Если во второй половине XVI в. «дворность» (среднее количество дворов на одну деревню) составляла 2,1 двора, то в 1620-х гг. она поднялась до 3,8 двора, а в 1670-1680-е гг. — до 4,9 двора на деревню.
Возобновившийся с середины XVII в. быстрый рост населения при почти том же земельном обеспечении вновь привел к обнищанию значительной части жителей. Кроме того, земельная скудость сопровождалась природными катаклизмами: 1690-е гг. отличались неурожаями и голодом по всему Северу России и в Финляндии из-за неблагоприятных погодных условий. На конец XVII — начало XVIII вв. в Олонецком уезде насчитывалось 11 839 человек разорившихся крестьян. Из них только 1187 человек бедствовали по причине смерти главы семьи и последующего крушения хозяйства, а 32 человека разорились в результате правительственной мобилизации на работы и в армию. Остальные 10 020 крестьян, или 85% от общего числа потерь, выбыло из тягла из-за обнищания. При этом 4020 человек нищенствовали в пределах уезда, а 6 тыс. крестьян «ушли безвестно». По всей видимости, некоторая их часть перебралась в Сибирь, так как в XVII в. именно регион Поморья (от Карелии до Северного Урала) поставлял подавляющее число переселенцев в эту новую восточную окраину России, а правительство, стремясь как можно быстрее ее заселить, не возвращало людей на старые места. Наконец, значительную роль в сокращении населения играло движение Раскола. В Карелии только в гарях погибло около 7,5 тыс. человек, а в тайных поселениях скрывалось неучтенное властями число жителей.
Политика определяла направленность демографических процессов в Карелии — как в сторону увеличения плотности населения, так и в сторону уменьшения. Выгодные местные условия Москва использовала для отстаивания государственных интересов. Имеются впечатляющие примеры сознательного развития правительством демографического потенциала края; конечной целью ставилась все та же польза для государства, прежде всего фискальная и военно-политическая. Но есть основания утверждать, что в конце XVI в. и особенно с 1610-х гг. Кремль вполне осознал самоценность благоприятной демографической обстановки. Не случайно отрицательные явления в демографии вызывали стремление власти ликвидировать их как можно быстрее даже в ущерб сиюминутным административным или фискальным выгодам. Происходил выбор приоритетов. Иногда положительные тенденции (рост и обустройство населения) поддерживались решениями центра и действиями местных властей, то есть принимаемые меры носили системный характер. Так на примере Карелии раскрывается начальный этап складывания государственной политики в области демографии.
На территории Карелии конца XV-XVII вв. проживали народы и группы различной этнической принадлежности. Корельская земля (Корельский уезд и Лопские погосты) были заселены по преимуществу карелами. В городе Кореле и торговом рядке Сванском Волочке проживало и какое-то количество русских жителей. Возможно, небольшое число русских имелось в поместьях русских помещиков Передней Корелы. Но следует помнить, что последние получали в поместья волости, сформировавшиеся еще в новгородское время, с действующей там общинной организацией местного карельского населения.
Со второй половины XVI в. карелы стали заселять северные земли вдоль границы со Швецией, опираясь, очевидно, на свой «плацдарм» в Ребольской волости. Поэтому и в XVII в. эта самая южная часть Кольского уезда называлась Ребольскими волостями и включала погосты — селения с церквами или часовнями: Реболы, Ровкулы, Кимасозеро, Лувозеро, Мандозеро, Бабью Губу, Кондуксу, Костомуксу, Вокнаволок, Войницу, Муномалакшу, Рогозеро и Елетьозеро. К 1680 г. в них уже имелось 343 крестьянских двора.
С новгородских времен в Онежско-Ладожском межозерье жили вепсы. Туда же переселялись карелы из Корельского уезда. В этих местах, кроме районов Ладвы — Шелтозера и истоков Свири, остававшихся вепсскими, активно проходил процесс этнического слияния корелы и веси. К XVIII в. в восточном Приладожье, на Олонецкой равнине потомки пришлых карелов численно преобладали; здесь образовалась этническая группа карелов-ливвиков. В лучше освоенном вепсами западном Прионежье складывалась общность карелов-людиков, по своему языку более близких к вепсам, чем ливвики.