Чтение онлайн

В то время при Наполеоне находился опасный советчик – опасный не по причине недостатка здравомыслия, а по причине недостатка любви к правде: то был Талейран, который, угадав тайную озабоченность Наполеона, влиял на него самым пагубным образом, беспрестанно увлекая его. Нет для державы льстеца более опасного, нежели впавший в немилость придворный, желающий вернуть благорасположение монарха. Талейран весьма не угодил Наполеону своей готовностью проститься с портфелем министра иностранных дел ради титула великого сановника и теперь старался ему снова понравиться, давая советы, поскольку Наполеон любил советоваться.

Талейран приехал в Фонтенбло. Он видел возобновление войн после событий в Копенгагене, видел, как Франция подталкивает Россию на север и на восток, чтобы иметь возможность самой устремиться на юг и на запад, видел, что португальский вопрос выходит на первый план. И хотя он не был столь гениален, чтобы судить о наилучшем устройстве Европы, он достаточно хорошо знал человеческие страсти, чтобы понять, что Наполеона переполняют смутные, но глубокие думы об Иберийском полуострове. Озаренный догадкой, Талейран перевел разговор на эту тему, и тотчас холодность Наполеона рассеялась, беседа возродилась, и если не доверие, то по крайней мере непринужденность восстановилась. Едва возвратившись с охоты или покинув женское общество, Наполеон уединялся с Талейраном и вел с ним долгие беседы – с воодушевлением, а порой с сумрачной озабоченностью – на тему, очевидно, весьма серьезную, но непонятную и даже необъяснимую, столь великими казались после Тильзита могущество, процветание и умиротворение Империи! Прохаживаясь по просторным галереям Фонтенбло, то медленно, то с быстротой, соразмерной скорости его мысли, Наполеон подвергал пытке хромого придворного, который едва поспевал за ним, умерщвляя тело, как умерщвлял и душу, льстя гибельной и пагубной страсти гения. Один только Камбасерес, впервые лишенный доверия, которым всегда пользовался, догадывался о теме этих бесед, но не осмеливался, к сожалению, ни прервать их, ни противостоять Талейрану, ибо со временем Наполеон, став с ним более повелительным, хоть и не менее дружелюбным, уже не был столь открыт советам его робкого благоразумия.

Появился в Фонтенбло и другой человек, малоизвестный, редко допускаемый к чести находиться в присутствии Наполеона, но хитрый и ловкий, насколько возможно для секретного агента: то был Искуэрдо, доверенный человек Мануэля Годоя, князя Мира, присланный в Париж, как мы говорили выше, для серьезных переговоров. Он был поверенным в делах не только Испании, но и князя Мира, к которому был весьма привязан и которым весьма высоко ценился, получая самые важные миссии. Он старался, как мог, устроить дела своей страны и своего господина, ибо был добрым испанцем, хоть и преданным фавориту. Наделенный редкой проницательностью и предчувствуя приближение решающей для Испании минуты, этот изощренный и вкрадчивый агент всеми силами старался понять то, что происходило на советах Наполеона.

Хотя мысль об операции в Португалии и пробудила аппетиты мадридского двора, там всё же не без некоторого сожаления относились к возможному отбытию дома Браганса в Бразилию, ибо сами испытывали величайшую тревогу по поводу своих американских колоний с тех пор, как Соединенные Штаты сбросили иго англичан. Учреждение в Бразилии независимого европейского государства заставляло мадридский двор опасаться новых потрясений, которые могли привести к провозглашению независимости Мексики, Перу и Ла Платы. Между тем не было никакой вероятности, чтобы Браганса, спасенные в первый раз Испанией в 1802 году, что стоило последней острова Тринидад, смогли снова спастись в 1807-м. Поэтому следовало примириться с их вольным или невольным удалением в Бразилию. Лучшим, к чему мог стремиться в таком положении мадридский двор, было приобретение Португалии. Но испанцы хорошо чувствовали, что не заслужили такой богатой награды от Наполеона, и подозревали, что покупать ее придется ценой жертв, быть может, даже согласиться на ее раздел. По этому случаю Искуэрдо было поручено добиться одной из провинций Португалии для князя Мира. Этот последний чувствовал, как с каждым днем сгущаются тучи над его головой и при дворе, и в народе, и хотел, если уж придется пасть с высот величия, низвергнуться не в бездну, а в независимое и хорошо охраняемое герцогство. В случае раздела Португалии надлежало также удовлетворить притязания королевы Этрурии, любимой дочери короля и королевы Испании, вдовы принца Пармского, матери пятилетнего короля и регентши. Заподозрив, что Наполеон в Италии не оставит владений ни Испании, ни Австрии, его просили отдать королеве Этрурии часть Португалии. Тогда Португалия, разделенная на два вассальных герцогства испанской короны, превратилась бы в испанскую провинцию.

Кроме того, ленивый и вырождающийся мадридский двор лелеял амбициозное желание обрести новый титул для прикрытия собственного ничтожества и желал, чтобы Карл IV именовался королем Испаний и императором Америк. Так мог бы быть удовлетворен каждый при этом опустившемся дворе. Фаворит получил бы герцогство, где мог бы предаваться своим гнусностям; королева – удовольствие богато одарить фаворита и любимую дочь;

а король – утеху для его глупого тщеславия.

Добиться в Фонтенбло одобрения всех этих пожеланий и поручили Искуэрдо. Доставленный им план расчленения Португалии более всего подходил целям Наполеона, разве что с некоторыми небольшими поправками. Наполеон был полон решимости очистить Италию от иностранных государей и после изгнания австрийцев стремился удалить из нее и испанцев, хоть и неопасных, но неудобных. Так что догадка о том, что он попытается вернуть себе Этрурию в обмен на часть Португалии, оказалась верной. Но он полагал чрезмерным платить королеве Этрурии за Тоскану половиной Португалии, а фавориту за его преданность – другой половиной. Утром 23 октября, не утруждаясь объяснениями с теми, кому ему надлежало лишь выразить свою волю, Наполеон продиктовал Шампаньи ноту с бесповоротным решением. Королеве Этрурии Марии-Луизе, для ее сына, он предоставлял землю на реке Дуэро с 800 тысячами населения и со столицей в Опорто. Землю эту надлежало именовать королевством Северной Лузитании. На другом конце Португалии, на юге, он предоставлял князю Мира землю с 400 тысячами населения, заключавшую провинции Алгарви и Алентежу и именуемую княжеством Алгарвским. Население двух этих маленьких государств равнялось населению Тосканы, составлявшему тогда 1200 тысяч человек. Наполеон был не настолько доволен Испанией, чтобы давать ей больше, чем у нее забирал. Середину Португалии, то есть Лиссабон, Тахо, верховья Дуэро, называемые португальской Эстремадурой, Бейра и Трасос-Монтес, заключавшие население в 2 миллиона, он оставлял себе, чтобы распорядиться ими по заключении мира. Такое временное устройство ему подходило наилучшим образом, ибо оставляло место дальнейшим комбинациям. Новые португальские княжества становились вассальными государствами испанской короны, а бедный король Карл IV именовался, согласно его желанию, королем Испаний и императором Америк и, подобно Наполеону, носил двойной титул Императорского и Королевского Величества.

Помимо этого, Наполеон требовал, чтобы Испания присоединила к французским войскам дивизию в 10 тысяч человек для захвата провинции Опорто, дивизию в 10–11 тысяч для поддержки движения французов на Лиссабон и дивизию в 6 тысяч для оккупации Алгарви. Договорились, что французскими и союзническими войсками будет командовать генерал Жюно.

Распорядившись Португалией таким образом, Наполеон получал обратно Этрурию, необходимую для обустройства Италии, швырял изрядную приманку притязаниям князя Мира, откладывал окончательное решение в отношении Иберийского полуострова и даже оставлял открытым вопрос выдворения Браганса в Америку.

Договор о временном разделе Португалии был составлен согласно записке Наполеона, продиктованной Шампаньи, и подписан Искуэрдо со стороны Испании и гофмаршалом Дюроком со стороны Франции в Фонтенбло 27 октября. Договор этот приобрел, под названием договора Фонтенбло, печальную известность, ибо стал первым актом вторжения на Иберийский полуостров.

Едва подписи были поставлены, как генералу Жюно, чьи войска, вступившие 17-го в Испанию, уже дошли до Саламанки, был отправлен приказ двигаться на Тахо через Алькантару и следовать ее правым берегом, в то время как генерал Солано будет следовать с 10 тысячами испанцев ее левым берегом. Жюно настоятельно рекомендовалось отсылать в Париж всех португальских эмиссаров, которые будут выходить ему навстречу, говоря, что у него нет полномочий вести переговоры и он получил приказ двигаться на Лиссабон как друг, если не встретит сопротивления, или как завоеватель, если сопротивление будет ему оказано.

За внимание к излияниям Наполеона об Испании Талейран получил то, чего желал, а именно род верховенства в департаменте иностранных дел. Побежденный его ловкостью, Наполеон постановил, что великий вице-электор заменит в исполнении всех обязанностей не только великого электора, который находился в Неаполе, но и государственного канцлера, который правил в Милане. Талейран оказался, таким образом, одновременно сановником и министром, к чему всегда стремился и чего никогда не хотел Наполеон. Но в эту решающую и роковую минуту благоразумие удалилось и уступило место попустительству, куда более опасному у Талейрана, чем у кого-либо иного, ибо у него оно облекалось в формы здравомыслия.

Наполеон планировал отбыть в Италию тотчас после прибытия Толстого, ибо он не посещал своей любимой страны с 1805 года. Но внезапно, в минуту отбытия, известия из Мадрида остановили его и вынудили отложить отъезд. Известия, с некоторого времени начавшие делаться всё серьезнее, были самого странного и неожиданного свойства. Они возвещали, что 27 октября, в самый день подписания договора Фонтенбло, наследный принц Астурийский был арестован в Эскориале и помещен под арест в собственных покоях; что его бумаги конфискованы, в них найдены доказательства заговора против трона и принц теперь будет подвержен уголовному преследованию. Вскоре после этого письмо от 29 октября, подписанное самим Карлом IV, уведомило Наполеона о том, что старший сын короля, совращенный злодеями, составил двойной план покушения на жизнь матери и на корону отца. Несчастный король добавлял, что подобное покушение должно быть наказано и его подстрекатели разыскиваются; но что принц, будь он автор или сообщник столь отвратительных планов, уже не может быть допущен к правлению и теперь один из его братьев, более достойный верховного титула, заменит его при отцовском дворе и на троне.

Судебное преследование наследника короны и изменение порядка наследования трона были событиями огромной важности, они неизбежно должны были взволновать Наполеона, весьма озабоченного делами Испании, и не позволяли ему более отстраняться от испанских проблем. Призыв к его дружбе и советам, возвещая об ужасном и весьма позорном семейном несчастье, если всё описанное было правдой, вынуждал его проявить пристальное внимание к происходящему и даже вмешаться, чтобы справиться с последствиями. Более того, в то же самое время пришло письмо и от принца Астурийского, который также взывал к покровительству Наполеона и хотел стать не только его протеже, но и родственником, чуть ли не приемным сыном, получив руку одной из французских принцесс. Так несчастные Бурбоны – и отец, и сын – сами призывали и почти вынуждали вмешаться в их дела грозного победителя, и без того питавшего сильное отвращение к их немощи и слишком склонного прогнать их с трона, на котором они были не только бесполезны, но и опасны для общего дела Франции и Испании.

Чтобы объяснить эти странные обстоятельства, следует оглянуться назад и узнать, что происходило в последний год при испанском дворе. Испания представляла самые уродливые формы разложения во всей Европе: вырождающийся двор, над которым властвовал наглый фаворит, узурпировавший королевскую власть благодаря страсти бесстыдной королевы; честный и благонамеренный король Карл IV, не способный, однако, ни на какой труд, кроме охоты и почитавший даром небес возможность переложить управление страной на кого-нибудь другого; его развратная, словно византийская принцесса, жена, покорная бывшему гвардейцу, ныне князю Мира, преданная ему сердцем и отдававшаяся вульгарным любовникам, которых он сам ей выбирал; пустой, легкомысленный, ленивый, невежественный, плутоватый и трусливый князь Мира, не обладавший лишь одним пороком – жестокостью, всегда подчинявший себе своего господина тем, что брал на себя труд принимать за него вялые и капризные решения, которых хватало для мизерной активности опустившегося правительства, – все они довели Испанию до неописуемого состояния. Ни финансов, ни флота, ни армии, ни политики, ни власти над готовыми взбунтоваться колониями, ни уважения со стороны возмущенной нации, ни отношений с Европой, пренебрегавшей трусливым, коварным и безвольным двором, ни даже поддержки Франции, ибо презрение заставило Наполеона считать всё дозволенным в отношении державы, дошедшей до такого падения. Такова была Испания в октябре 1807 года.