Чтение онлайн

Генерала Савари сменил в Санкт-Петербурге Колен-кур, и почти в то же время прибыл в Париж посол России Толстой. Александр рассказал ему о беседах с Наполеоном в Тильзите, потому что ему самому было приятно вспоминать о них. Однако после этого весьма искаженного пересказа Толстой решил, что всё уже сказано, жертва принесена и он едет в Париж только для того, чтобы подписать раздел Турции и приобретение если не Константинополя и Дарданелл, то по меньшей мере равнин Дуная до Балкан. В дороге он остановился у несчастных государей Пруссии, лишившихся части своих земель и почти всех доходов в результате продолжавшейся оккупации их провинций. Толстой полагал, что захват восточных провинций увеличивает славу России, а оставление прусских провинций затрагивает ее честь, и прибыл в Париж с двойной озабоченностью – добиться части Турецкой империи и вывода войск из Пруссии. Следует добавить, что он был обидчив, раздражителен, подозрителен и чрезмерно кичился славой русских войск.

Наполеон намеревался оказать Толстому самый любезный прием и заставить его полюбить Париж, чтобы посланник содействовал своими донесениями поддержанию альянса. Однако тот быстро ему наскучил, выказав крайнюю резкость и несговорчивость по вопросам вывода войск из Пруссии и приобретения дунайских провинций. Не в силах выносить настойчивость нового посла, Наполеон сказал ему, что если после вывода войск из Старой Пруссии и части Померании он продолжает оккупировать Бранденбург и Силезию, то только потому, что ему отказываются платить военную контрибуцию; что он только и мечтает вывести войска, как только ему заплатят; что к тому же, если он и остается в Пруссии дольше предусмотренного срока, то русские в свою очередь остаются без видимых причин в дунайских провинциях, а Молдавия и Валахия стоят Силезии. Не сказав этого в точности, Наполеон, по мнению предубежденного ума, каковым являлся Толстой, как бы поставил вывод войск из Силезии в зависимость от вывода войск из Молдавии и Валахии и почти связал приобретение последних русскими с приобретением Силезии французами. Характеру Толстого пришлось уступить надменности Наполеона, но русский посланник ощутил горячую досаду; и поскольку обычно ищут общества тех, кто более всего симпатизирует испытываемым чувствам, он начал посещать немногочисленных упрямцев из старой французской аристократии, которые речами мстили за удаление их от императорского двора.

Отношения в Санкт-Петербурге между Коленкуром и императором Александром развивались лучше; но так же, как и его посол, император не скрывал своего огорчения. С Коленкуром он был любезен, а в душе обижен, ибо не видел осуществления данных ему обещаний. Донесения Толстого крайне огорчали его, о чем он и сообщил Коленкуру. Он проявил к французскому послу большое уважение, принял с великими почестями, до которых, как он видел, тот был жаден, и затем, заговорив об интересах России, разразился горькими жалобами. Он никогда не слышал, сказал Александр, чтобы участь Силезии увязывалась с участью Молдавии и Валахии. Он договаривался с императором Наполеоном о возврате части прусских земель, необходимом и обязательном для чести России. Он удовольствовался бы этим возвратом и удалился бы в свою империю, довольный тем, что избавил своих несчастливых союзников от некоторых следствий войны, если бы император Наполеон, пожелав привлечь его в свою систему, не заговорил с ним сам о возможном приобретении Молдавии и Валахии. Вступив на этот путь, он сделал всё, чего желал Наполеон: объявил войну Англии, несмотря на урон для русской торговли, и решился на войну со Швецией, несмотря на родственные связи с ее монархом. И теперь, когда он и все в империи ожидали получить награду за такую преданность иностранной политике, вдруг из Парижа приходит известие, что следует отказаться от законнейших надежд! Царь не мог опомниться от удивления и утешиться в своем горе. Увязывание судьбы Силезии с судьбой Молдавии и Валахии делало для него долгом чести отказаться от всего. Он не мог платить землями несчастного друга за приобретения на Дунае.

Он не добавлял, что ему только позволили надеяться на дунайские провинции, но не обещали их, и что если русская нация, обманутая придворными слухами, приняла надежду за твердое обязательство, он должен винить в этом себя, свою несдержанность и даже слабость, ибо сумел подчинить себе свое окружение, лишь пообещав ему то, чего не мог исполнить. Было очевидно, что если не прийти ему на помощь и не дать того, на что он неосторожно позволил надеяться, Александр будет жестоко обижен и в душе его затаится глубокая рана, вечно кровоточащая, а значит, вскоре могут воспоследовать новые войны.

Коленкур, отнеся досадные донесения из Парижа на счет недоразумения и мрачной подозрительности Толстого, сумел вернуть некоторое спокойствие душе императора Александра. Тот в конце концов рассердился на самого Толстого и на его неуклюжесть и объявил Колен-куру, что если обнаружит, что Толстой, как некогда Морков, вновь пытается рассорить два двора, то преподаст разительный урок тем, кто берется ему мешать вместо того, чтобы старательно служить. Император Александр оказался весьма чувствительным к чудесным подаркам из севрского фарфора, присланным в Санкт-Петербург, уступке пятидесяти тысяч ружей и приему русских кадетов во французский флот. Но ничто не трогало это сердце, полное единственной страсти, кроме предмета самой этой страсти. Дунайские провинции или ничего – вот что было написано на его лице и в его душе.

Коленкур объявил Наполеону, что российский двор, хоть и глубоко обиженный, воевать не станет, но если ему не предоставить того, что он, по праву или без оного, льстит себя надеждой получить, на него более рассчитывать нельзя.

Возвратившись из Санкт-Петербурга, генерал Савари подкрепил донесения Коленкура своими свидетельствами с множеством подробностей и утвердил Наполеона в мысли, что он может всецело привязать к себе императора Александра и удержать его для всех своих планов, какими бы они ни были, посредством уступки на Востоке. Решившись в середине февраля покончить с испанскими Бурбонами, Наполеон больше не колебался и решился заплатить берегами Дуная за новую державу на берегах Эбро и Тахо, которую, как он считал, он вскоре обретет.

Несомненно, это было наилучшее решение, какое он мог принять: ибо хоть и было весьма досадно собственноручно подвести русских к Константинополю, или, по крайней мере, приблизить к цели их извечных притязаний, нужно было проявить последовательность и принять условия, на которых это предприятие стало бы возможным. Следовало отдать одну-две провинции на Дунае, чтобы обрести право свергнуть с трона Испании одну из старейших династий Европы и возобновить по ту сторону Пиренеев политику Людовика XIV. К тому же, если отдать русским Молдавию и Валахию без Болгарии, то есть остановить их на берегах Дуная, а австрийцам в то же время дать Боснию, Сербию и Болгарию, поставив их у русских на пути, зло не казалось таким уж большим. Прекрасной компенсацией для Франции стали бы Албания и Морея, и вынужденная уступка русским оказалась бы не слишком высокой ценой за альянс с ними. Каждодневные речи императора Александра и Румянцева не оставляли никаких сомнений в их согласии на такие условия.

Между тем Наполеон, то ли пожелав занять воображение Александра, то ли пытаясь скрыть вынужденную жертву внутри огромного переустройства, то ли задумав извлечь из обстоятельств полное приобретение берегов Средиземноморья, не счел должным ограничиться оставлением Молдавии и Валахии, которое всё бы устроило, и согласился рассмотреть роковой вопрос полного раздела Оттоманской империи. Он написал Александру письмо, в котором объявлял о намерении приступить к вопросу раздела Восточной империи, всесторонне рассмотреть его и решить окончательно; он выражал также желание допустить к разделу Австрию и ставил основным условием этого раздела, каким бы он ни был – частичным или полным, – гигантскую экспедицию в Индию, через Азиатский континент, осуществленную французской, австрийской и русской армиями. Письмо Наполеона было вручено Александру Коленкуром. Царь был уже уведомлен о благоприятных переменах в Париже, принял посла Франции с великой радостью и тотчас, с нескрываемым волнением, прочел при нем письмо Наполеона. «Великий человек! – восклицал он непрестанно. – Великий человек! Он возвратился к идеям Тильзита! Когда я прошу его предоставить что-нибудь для удовлетворения гордости русской нации, я прошу о том не из честолюбия, а потому что хочу, чтобы моя нация настолько же полно предалась его великим планам, как и я сам. Ваш господин, – добавлял он, – хочет заинтересовать Австрию разделом Турецкой империи, и он прав. Это мудрая мысль, я охотно к ней присоединяюсь. Теперь нам нужно договориться о распределении территорий, которые мы собираемся отнять у турецких варваров. Обсудите этот предмет с Румянцевым. Однако не следует скрывать, что окончательное обсуждение должно состояться лишь непосредственно между мной и Наполеоном. Нужно начать с всестороннего изучения предмета. Как только наши идеи созреют, я покину Санкт-Петербург и отправлюсь навстречу вашему императору так далеко, как он пожелает. Хотел бы я приехать в Париж, но не могу. Мы можем встретиться в Веймаре, у моих родственников. Однако и там нам будут досаждать. В Эрфурте мы были бы совершенно свободны. Предложите это место вашему государю, и как только прибудет его ответ, я тотчас отправлюсь туда».

Старый Румянцев выказал не меньше пылкости. После невероятных свидетельств удовлетворения и преданности Франции он наконец приступил к трудному вопросу раздела. И тогда, следует сказать, начались большие затруднения. Хотя и Румянцев, и Коленкур были снабжены инструкциями и знали, что следует говорить о предмете, который их соединил, ни один из них не хотел произнести первого слова. Наиболее изголодавшийся должен был заговорить первым, и он заговорил. Он заговорил на этой встрече и на многих других, совершенно свободно и с дерзостью неслыханного честолюбия.

Представились два плана: частичного раздела, оставлявшего туркам часть их европейской территории от Балкан до Босфора и, следовательно, оба пролива и Константинополь, а также все азиатские провинции; и полного раздела, не оставлявшего туркам никаких европейских территорий и отнимавшего все азиатские провинции на побережье Средиземного моря.

Первый план соответствовал тому, который и обсуждался обоими императорами в Тильзите. Он представлял мало трудностей. Франция получала все приморские провинции, Албанию, Морею, Кандию. Россия приобретала Молдавию и Валахию, образующие левый берег Дуная, Болгарию, формирующую его правый берег, и останавливалась, таким образом, у Балкан. Австрия, в утешение за водворение русских в устье Дуная, получала в полную собственность Боснию, а Сербию отдавали одному из эрцгерцогов. В этой системе турки сохраняли основную часть своих европейских провинций, то есть юг Балкан, оба пролива, Константинополь и все азиатские владения. У них забирали только провинции, которыми они не могли более править: Молдавию и Валахию, которым уже нужно было уступить род независимости; Сербию, которая пыталась освободиться силой оружия; Эпир, который более принадлежал Али, паше [его столицы] Янины, нежели Порте; Грецию, которая уже выказывала склонность скорее бросить вызов своим бывшим покорителям, нежели выносить их иго. Распределение этих провинций между участниками раздела производилось согласно географии. При этом Франция получала, правда, великолепные морские позиции. В то же время, помимо приближения русских к Константинополю, Франция давала России и Австрии провинции, смежные с их территориями, а себе брала те, которые могли за ней остаться, только если бы она и далее продолжала разрастаться.

Второй план был своего рода потрясением цивилизованного мира. Оттоманская империя должна была полностью исчезнуть как из Европы, так и из Азии. Русские, согласно второму плану, переходили через Балканы и занимали их южный склон, то есть бывшую Фракию до проливов, получали Константинополь – предмет своих вожделений – и часть побережья Азии, что обеспечивало обладание проливами. Австрия получала, помимо Боснии и Сербии, еще и Македонию до самого моря, за исключением Салоник. Франция, сохраняя свою прежнюю долю – Албанию, Фессалию до Салоник, Морею, Кандию, – получала также все острова Архипелага, Кипр, Сирию, Египет. Турки, оттесненные вглубь Малой Азии и к Евфрату, были свободны поддерживать там культ своего Корана, который привел их к потере европейских владений и трех четвертей азиатских.