Чтение онлайн

Нет ответа, только тиканье настенных часов.

«Закрой глаза. – Это он тоже сказал. – Визуализируй. Как можно четче. Это поможет. Лизи, ты чемпионка в этом».

– Лучше бы мне ею быть, – сообщила она пустой, залитой солнцем, лишенной Скотта спальне. – Да, лучше бы мне ею быть.

У Скотта Лэндона, возможно, был один фатальный недостаток: он слишком много думал – однако про себя Лизи такого сказать не могла. Если бы она остановилась, чтобы проанализировать ситуацию в тот жаркий день в Нашвилле, Скотт наверняка бы умер от второй пули Блонди. Вместо этого она активно вмешалась и спасла ему жизнь той самой лопатой, которую сейчас сжимала в руках.

Я попыталься прийти сюда с лопатой отца, которую взял в сарае, но у меня ничего не вышло.

А с лопатой с серебряным штыком из Нашвилла выйдет?

Лизи думала, что да. И ее это радовало. Ей хотелось держать лопату при себе.

– Друзья по гроб жизни, – прошептала она и закрыла глаза.

Лизи собирала воедино воспоминания о Мальчишечьей луне, теперь очень яркие, но один тревожный вопрос не позволил ей окончательно сосредоточиться, одна мысль отвлекла ее.

Который там час, маленькая Лизи? Нет, не конкретное время, дело не в этом, но день или ночь? Скотт всегда знал (во всяком случае, говорил, что знает), но ты – не Скотт.

Точно, не Скотт, но она помнила одну из его любимых рок-н-ролльных мелодий «Ночное время – правильное время». В Мальчишечьей луне ночное время как раз было неправильным, ароматы оборачивались вонью, съедобная при свете дня еда могла отравить. В ночное время на охоту выходили хохотуны. Существа, которые бегали на четырех лапах, но иногда поднимались на задние, как люди, и оглядывались. И ночами же появлялись другие существа, куда более страшные.

Вроде длинного мальчика Скотта.

«Она совсем близко, родная моя, – вот что сказал он об этой твари, лежа под горячим нашвиллским солнцем в тот день, когда она не сомневалась, что он умирает. – Я слышу, как она закусывает». Лизи еще попыталась сказать ему, что не понимает, о чем он говорит; он же ущипнул ее и предложил не оскорблять его интеллект. Или свой.

Потому что я там была. Потому что слышала хохотунов и поверила ему, когда он сказал, что там водятся твари и пострашнее. И они водились. Я видела тварь, о которой он говорил. Я видела ее в 1996 году, когда отправилась в Мальчишечью луну, чтобы привести его домой. Только ее бок, но этого хватило.

– Он был бесконечным, – пробормотала Лизи и пришла в ужас, осознав, что действительно в это верит. В 1996 году стояла ночь. Та самая ночь, когда из холодной спальни для гостей она «перескочила» в мир Скотта. Спустилась по тропе, углубилась в Волшебный лес и…

Где-то неподалеку заработал двигатель. Глаза Лизи открылись, она чуть не закричала. Затем снова расслабилась мало-помалу. Херб Галлоуэй, а может, Латтелл, парнишка, которого иногда нанимали Галлоуэи, косил траву на соседнем участке. Этот день кардинально отличался от пронизывающе-холодной ночи в январе 1996 года, когда она нашла Скотта в спальне для гостей. Он дышал, но в остальном полностью ушел.

Лизи подумала: Если бы я и смогла это сделать, то сейчас не получится – слишком шумно.

Лизи подумала: Чрезмерен этот мир для нас.

Лизи подумала: Кто это написал? [98] И, как часто случалось, за этой мыслью пришла вторая: Скотт точно знал.

Да, Скотт знал. Она подумала о нем, во всех этих номерах мотелей, склонившемся над портативной пишущей машинкой (СКОТТ И ЛИЗИ, РАННИЕ ГОДЫ), и позже, с лицом, подсвеченным дисплеем ноутбука. Иногда с сигаретой, которая дымилась в стоящей рядом пепельнице, иногда со стаканом, всегда с прядью волос, падающей на лоб. Подумала о нем, лежащем на ней на этой самой кровати, бегающем за ней в том ужасном доме в Бремене (СКОТТ И ЛИЗИ В ГЕРМАНИИ), оба голые и смеющиеся, сексуально озабоченные, но не счастливые, тогда как грузовики и легковушки грохотали на кольцевой развязке выше по улице. Она подумала о его руках, обнимающих ее, о всех тех разах, когда его руки обнимали ее, о его запахе, о его щетине на щеке, прижимающейся к ее щеке, и подумала, что продала бы душу, да, свою бессмертную долбаную душу ради того, чтобы услышать, как внизу хлопнула дверь, и он идет по коридору с криком: «Эй, Лизи, я дома… все по-прежнему?»

Замолчи и закрой глаза.

Голос был ее, но почти что и его, очень хорошее подражание, вот Лизи и закрыла глаза и почувствовала первые слезы, слезы утешения, просачивающиеся сквозь полог ресниц. Есть много такого, чего они не говорят тебе о смерти, она познала это на собственном опыте, но одна из самых главных недомолвок – время, которое требуется любимому человеку, чтобы умереть в твоем сердце. «Это секрет, – думала Лизи, – и должен быть секретом, потому что у кого может возникнуть желание сближаться с другим человеком, если они будут знать, сколь тяжелым станет расставание? В твоем сердце любимые умирают постепенно, не так ли? Как комнатное растение, которое никто не поливает, потому что ты, отправившись в поездку, забыла отдать его соседке, и это так печально…»

Она не хотела думать о грусти и печали, не хотела думать о своей изуродованной левой груди, в которую вновь начала заползать боль. Вместо этого она вернулась мыслями к Мальчишечьей луне. Вспомнила, какой восторг и изумление испытала, в мгновение ока перенесясь из морозной, заснеженной ночи в Мэне в это тропическое место. С каким-то особым воздухом, напоенным ароматами красного жасмина и бугенвиллии. Она вспомнила потрясающий свет заходящего солнца и поднимающейся луны, вспомнила, как вдали звенел колокольчик. Тот самый колокольчик.

Лизи осознала, что треск газонокосилки на участке Галлоуэев доносится уже издалека. Так же как рев мотоцикла на шоссе. Что-то происходило, она в этом нисколько не сомневалась. Пружина закручивалась, колодец наполнялся, колесо поворачивалось. Может, для нее мир все-таки не был чрезмерным.

Но что ты будешь делать, если попадешь туда и увидишь, что там ночь? При условии, что твои ощущения не есть сочетание воздействия наркотиков и самовнушения; что, если ты окажешься там ночью, когда охотятся жуткие твари. Твари вроде длинного мальчика Скотта?

Тогда я оттуда вернусь.

Ты хочешь сказать, если у тебя будет время.

Да, именно это я и хочу сказать, если у меня…

Внезапно, шокирующе свет, который пробивался сквозь ее веки, изменился с красного на густо-пурпурный, чуть ли не черный. Словно окно задернули шторой. Однако на штору не спишешь внезапно ударившую в нос умопомрачительную смесь ароматов тропических цветов. И штора не несла ответственности за траву, которая колола бедра и голую спину.

Она это сделала! Прорвалась. Перенеслась в другой мир.

– Нет, – прошептала Лизи, не открывая глаз, едва слышно, протестуя чисто номинально.

Ты знаешь, что сделала, Лизи, – прошептал голос Скотта. – И времени в обрез. СОВИСА, любимая.

И поскольку она знала, что голос абсолютно прав (времени было в обрез), Лизи открыла глаза и села в детском убежище своего талантливого мужа.

Села в Мальчишечьей луне.