Чтение онлайн

Лизи оставляет кладбище с грубыми крестами позади. Идет вдоль берега к каменным скамьям, где сидит ее муж. Песок плотный и покалывает подошвы. Только тут до нее доходит, что она босиком. Ночная рубашка и все, что под ней, на месте, а вот шлепанцы остались на другой стороне. Ощущения, которые вызывает песок, противны и одновременно приятны – и при этом знакомы, и, добравшись до первой скамьи, Лизи вспоминает откуда. В детстве ей снился сон, в котором она летала по дому на ковре-самолете, никому не видимая. После этих снов она просыпалась оживленной, перепуганной и мокрой от пота. Так песок на ощупь не отличался от того самого самолета… словно она могла согнуть колени, рвануться вперед и… не прыгнуть, а полететь.

Я могла бы перелететь через пруд, как стрекоза, может, скользя пальцами ног по воде… могла бы долететь до того места, где из пруда вытекает ручеек… полететь по течению, наблюдая, как ручеек становится рекой… спуститься ниже… вдохнуть поднимающийся над водой туман, и уже сквозь туман, все так же по воздуху, добраться до моря… и лететь дальше… да, дальше, дальше, дальше…

Оторваться от этого захватывающего видения Лизи удалось с невероятным трудом. Ничто другое никогда не требовало от нее столь титанических усилий. Наверное, так же нелегко ей давался только подъем после долгого утомительного рабочего дня и лишь нескольких часов божественного, глубокого сна. Она обнаруживает, что уже не стоит на песке, а сидит на скамье в третьем ряду от маленького пляжа, смотрит на воду, а подбородок покоится на ее ладони. И она видит, что луна потеряла оранжевый цвет. Стала как сливочное масло, чтобы вскорости сменить желтое на серебряное.

Как долго я здесь просидела? – в ужасе спрашивает она себя. Она понятия не имеет, где-то между четвертью часа и тридцатью минутами, но… даже этот отрезок времени слишком уж длинный… хотя теперь она лучше понимает, как устроено это место, не так ли?

Лизи чувствует, что ее взгляд вновь притягивается к пруду… к умиротворенности пруда, по которому в сгустившихся сумерках теперь бредут только двое или трое людей (среди них одна женщина, которая держит на руках то ли большой тюк с одеждой, то ли спеленутого младенца), и усилием воли отворачивается, смотрит на окружающие пруд скалы, звезды, начинающие пробиваться сквозь темную синеву, и редкие деревья, растущие на обрыве. Когда уверенности у нее прибавляется, она встает, поворачивается спиной к воде и вновь находит Скотта. Это просто. Желтый афган четко просматривается даже в темноте.

Она идет к нему, переступая с одного ряда-скамьи на другой, словно на футбольном стадионе. Обходит стороной одну из фигур, завернутых в кисею, но света хватает, чтобы увидеть пустые глазницы и кисть руки, которая высовывается наружу.

Это женская кисть с облупленным красным лаком на ногтях.

Когда Лизи добирается до Скотта, сердце бьется так сильно, что приходится хватать ртом воздух, пусть подъем не так уж и крут. Вдалеке хохотуны вновь подают голоса, смеются над какой-то своей бесконечной шуткой. А с той стороны, откуда она пришла, доносится едва слышный, но доносится, отчетливый звон колокольчика Чаки, и она думает: Заказ готов, Лизи! Поторопись!

– Скотт? – шепчет она, но Скотт на нее не смотрит. Скотт пристально смотрит на пруд, над которым легкий туман, тончайшая дымка, начинает подниматься в свете восходящей луны. Лизи позволяет себе бросить один короткий взгляд на пруд, после чего сосредоточивает все внимание на муже. Она выучила урок, знает, к чему ведет слишком долгое лицезрение пруда. Во всяком случае, надеется, что выучила. – Скотт, пора возвращаться домой.

Ничего. Никакой реакции. Она помнит, как не соглашалась с ним, говоря, что он не безумец, что написание историй не превратило его в безумца, на что Скотт ей отвечал: «Я надеюсь, ты останешься везунчиком, маленькая Лизи». Но она не осталась, не так ли? Теперь она знает гораздо больше. Полу Лэндону ударила в голову дурная кровь, и он окончил свою жизнь прикованным к столбу в подвале уединенного фермерского дома. Его младший брат женился и сделал блестящую литературную карьеру, но пришла пора платить по счету.

Вот он, растениеподобный кататоник, думает Лизи и дрожит всем телом.

– Скотт? – вновь шепчет она, наклонившись к самому уху. Берет обе его руки в свои. Они холодные и гладкие, восковые и расслабленные. – Скотт, если ты здесь и хочешь вернуться домой, пожми мне руки.

Очень долго нет ничего, кроме дикого смеха хохотунов в чаще леса и, где-то ближе, почти женского крика птицы. А потом Лизи чувствует, может, только думает, что чувствует, едва заметное шевеление его рук.

Она пытается решить, что ей делать дальше, но уверена лишь в том, чего делать не следует: нельзя дать ночи накрыть их темным покрывалом, нельзя позволить серебристому лунному свету зачаровать ее, пусть он и погружает их обоих в тени, поднимающиеся снизу. Это место – ловушка. Она уверена: для любого, кто остается у пруда достаточно долго, уйти отсюда невозможно. Она понимает: если смотреть на пруд какое-то время, то увидишь все, что хочется увидеть. Потерянных возлюбленных, умерших детей, упущенные шансы… все.

Что самое удивительное в этом месте? Тот факт, что на скамьях не так уж много людей. Они не сидят плечом к плечу, как зрители на финальном матче долбаного первенства мира по футболу.

Лизи улавливает движение краем глаза и смотрит на тропу, которая ведет от берега к ступеням. Видит дородного мужчину в белых штанах и широкой белой рубашке, расстегнутой до пупка. По левой стороне лица тянется рваная рана. Тронутые сединой волосы стоят на затылке дыбом. Голова как-то странно сплющена. Он оглядывается, потом ступает с тропы на песок.

Рядом с ней с огромным усилием Скотт произносит: «Автомобильная авария».

Сердце Лизи выпрыгивает из груди, но ей удается сдержать себя: вместо того чтобы резко повернуть голову или слишком сильно сжать руки Скотта (чуть-чуть она их сжимает, все так), она спрашивает, пытаясь не допустить в голос избытка эмоций: «Откуда ты знаешь?»

Скотт не отвечает. А дородный господин в расстегнутой на груди рубашке бросает еще один пренебрежительный взгляд на молчащих людей, которые сидят на каменных скамьях, и прямиком идет в пруд. Серебристые щупальца лунного тумана поднимаются вокруг него, и Лизи снова приходится прилагать усилия, чтобы отвести взгляд.

– Скотт, откуда ты знаешь?

Он пожимает плечами. Плечи его, похоже, весят тысячу фунтов (и это как минимум, если судить по тому, что она видит), но он ими пожимает.

– Полагаю, телепатия.

– Ему станет лучше?

Долгая пауза. И когда она уже думает, что ответа не будет, Скотт отвечает:

– Возможно… он… там глубоко… в пруду. – Скотт касается собственной головы, указывая, как думает Лизи, на какое-то нарушение мозговой деятельности. – Иногда они заходят… слишком далеко.

– А потом поднимаются сюда и сидят здесь? Завернутые в эти простыни?

Скотт не отвечает. И она боится потерять то малое, что уже приобрела. Ей не требуется ничьих объяснений, чтобы понять, как легко это может произойти. Каждый нерв ее тела об этом знает.

– Скотт, я думаю, ты хочешь вернуться. Я думаю, именно поэтому ты так отчаянно боролся весь декабрь. И я думаю, именно поэтому ты перенес сюда этот желтый афган. Его трудно не заметить даже в таком сумраке.

Он смотрит на нее, словно видит в первый раз, потом улыбается одними губами.