Чтение онлайн

– Какое ещё дежурство! – возмущению Марины в горючей смеси с отчаянием не было предела. – Я вымылась, как последняя прошмандовка перед королевским балом, а они заявляют мне – «ночное дежурство»! Предупреждаю, я буду плакать всю ночь…

Марина сжимала по очереди обе коленки Ийечки, сидевшей теперь по настоянию пылкой влюблённицы исключительно на её подушке, и взор её выражал печаль, мольбу и тоску. За окном по горизонту стелился в догорающем багрянце алый закат и всё чаще сверкали в тёмные стёкла зажигающиеся огни проносящихся крохотных разъездов и станций. Наташа сидела напротив, сосала консервированную сосиску и смеялась:

– Не плачь, маленькая! Не плачь, Маришенька! Всю ночь я буду баюкать тебя на груди, читать тебе вслух и иными способами доводить до оргазма…

– Не хочу читать вслух! – губки Марины сложились бантиком, который она тут же и пришпилила к ушку потискиваемой ею девушки. – Хочу Ийечку! Ийечка, ну его это дежурство, а?

– Но дядя Женя не отдыхал… – Ийечка была вся в искренней растерянности.

– Какой дядя Женя? – Марина наморщила лобик, включая мыслительные процессы.

– Ну мой дядя Женя. Евгений Михалыч. Мы в смене с ним! – поясняла Ийечка Марине правила несения железнодорожной службы. – Двенадцать часов – он, двенадцать часов – я.

– Так он что – твой дядя? На самом деле?

– Дядя Женя? Ну да. Он же меня и на стажировку взял!

– «Евгений Михалыч»! – в голове Марины вдруг вспыхнуло какое-то озарение. – Проводник? Так значит – Евгений Михалыч!..

– Ну да, Евгений Михалыч. Его все так в бригаде зовут или просто Михалычем… – Ийя ещё не понимала до конца, что взметнулось в голове у Марины, она лишь чуть удивлённо смотрела в повеселевшие вдруг глаза своей притеснительницы по купейному диванчику.

– Так Михалыч, это другой разговор! – Марина оторвала руки от лодыжек Ийечки и потянулась с грацией уссурийской тигрицы до лёгкого хруста в костях. – Я же знаю Михалыча! Лучший друг, можно сказать… Детства и так далее… И берёт не дорого – всего трёшку! Я ему обещала сосать… Ийечка, солнышко моё, ночь любви нам с тобой обеспечена!

У Ийечки чуть приоткрылись и без того широко распахнутые глаза, а Марина уже подводила ресницы и тёрлась ртом о губной карандаш перед зеркалом на двери. «Он у себя?». «Кто?..». «Михалыч!». «Да, он в купе нашем… бельё считает, наверное… Марин, ты куда?!».

– Мои симпатичные, не выходите гулять босиком на перрон, мойте лапки перед едой и не целуйтесь без контрацепции! Я скоро вернусь…

…Михалыч сидел в полумраке купе проводников среди ворохов списываемого белья, которое бригадир поезда поручал всегда только ему, бережно оборачивал в дырявые стиранные простыни бутылки с «Пшеничной» и костерил себя на чём свет стоит. «Старый спекуль! В глазах ни дня совести! Ты же этим подрываешь родную Советскую Власть! Торгаш ты бессовестный!!!». «А дитю на стипендию!», приводил он, противостоя сам себе, жалостливый контраргумент. «На стипендию?», тут же перебивал он сам себя, «А десять лет назад? А пятнадцать? А пять?». «Так то ж на детский сад было… И на иласипед!!!», – племянница Ийечка у Михалыча была одна, а детей вовсе не было, и он сильно сердился на раздражающие его вопросы собственной совести, но простить себе махинаций с жидкой железнодорожной валютой тоже не мог. Он аккуратно запеленал последнюю извлечённую из клеёнчатой сумки сорокаградусную в рваную наволочку, порекомендовал в сердцах себе «Лучше б в две смены пахал!» и строго посмотрел на появившуюся перед ним в распахнувшихся дверях Марину.

Марина молча положила хрустящую новенькую трёшку на стол.

– Пять!.. – Михалыч сурово вздохнул про себя и уставился в пол, как бык перед тореадором.

– Чего – «пять»?

– Целковых пять!.. – Михалыч поневоле приподнял ещё более суровеющий взгляд на непонятливого тореадора в красном плащ-халате.

– Так с утра вроде три… – Марина пожала плечами, идя дальше в ведомом пока лишь ей начинании и меняя на столике хрустящую трёхрублёвку на столь же новоявленную пятёрку.

– Ресторанная наценка… – проворчал Михалыч, разворачиваясь к загашнику и не поняв ещё до конца этого юмора в алом, рвущемся на части халатике.

Взгляд его застрял на полпути и аварийно уставился прямо в распахнутое Мариной её без трусов. «Кга..-гмм!!!», Михалыч прокашлялся и взгляд его окончательно посуровел.

– Ну давай уже… Раскрывай свой ресторан! – Марина запахнула полы халата и прикрыла на дежурный щелчок за собой дверь.

– Так ты… это… чего? – Михалыч, чисто ребёнок, моргал глазами, чувствуя, как шевелится под животом.

– Я – сосать! – Марина, если была настроена, то морганьем не прошибёшь.

– Ага! – Михалыч что-что, а уж брать себя в руки умел (однажды выправил грозившую оборваться сцепку на полном ходу, а при каждой внеочередной ревизии становился хладен, как лёд, и учтив, как сверхсрочный солдат, дабы придать лицу честный вид…). – На службе взяток я не беру! Только подарки и пре́зенты!!!

Михалыч заботливо свернул пятёрку в четверть угла и засунул в нагрудный карман, на котором блестела медаль и значок «Ветеран Труда».

– А сосать обождётся… Покуда загнись-к! – Михалыч уже выпрастывал на свет своего чудо-гобыльца. – И откуда-то только и прознают…

Марина смотрела вниз, ему под живот, и ротик её делался всё шире и шире, онемевший то ли от радости, то ли от ужаса. Глаза её, во всяком случае, наполнялись всё большим и самым искренним восторгом: предмет страсти у Михалыча был ого-го!

– Дедушка… а ты меня не заебёшь? Своим-то коньком… – Марина прикрыла рот и подняла глаза.

– Девушка… – в тон ей не торопился Михалыч, крепко сжимая свой ствол, – будем вежливы! Мы же с ним аккуратные…

Марина потянула вниз, запамятовавшись, не надетые ею трусы… Очнулась и спешно задрала халат, поворачиваясь в тесном проходе жопой к Михалычу.

Михалыч уверенно взялся за пышные бёдра и ввёл. Марина упала грудью в ворох белья на столе. Осторожно под вагонную тряску Михалыч вгонял толчками по чуть.

– А ты же и глубока! Чего упиралась-то? – неожиданно для себя Михалыч коснулся ляжками мягкой белой жопы Марины.

– Ох-ххо-хо!.. В самый раз… Ох!!! Ебиии… – простонала Марина, чуть не плача от наполнивших всю её чувств.

Михалыч размеренно завколачивал свой ядрёный преамбул в горячую нутрь. Руками он шарил у ней по спине, по плечам, по животу, норовя захватить сильно трясущиеся и путающиеся в белье большие белые груди. Марина покрикивала и старалась задом успеть повилять посильней, чтобы чувства её не покинули окончательно. Михалыч довольно быстро вошёл во вкус и, ухватив Марину за жопу, пошёл охаживать её, потряхивая своим худым задом с частотой перестука колёс набирающего скорость экспресса. Захорошело почти немедленно и сразу обоим… Марина вцепилась зубами в какое-то полотенце, разрывая его уже в несомненно утилизируемый вид, а Михалыч протяжно вздохнул и спустил ей в пизду взбешённый поток свово конского сока. Не вернувшись с небес, постанывающая Марина с трудом выпрямилась на выскальзывающем из неё хую и рухнула попой в бельё на полочке…

– Ты ко мне приходи по утру… – вправлял Михалыч в мотню гобыльца перед носом Марины. – Вот тогда будет тебе пососать… Я перед сменой люблю… Как? Придёшь?

– О! О… – Марину заклинило. – Об… оббязательно…

– Пока же пиздуй! – напутствовал Михалыч, ласково гладя её по груди. – У меня дел по горло с пересменкой, да с этим бельём, мать его! Сама видишь…

– Михалыч… – Марина с трудом приходила в себя. – Пиздюк старый… Я ж по делу к тебе… ббля… А ты что наделал со мной?!

– По какому, когда не секрет? – Михалыч оторвался от похлопывания её по разверстой пизде и посмотрел на Марину.

– Михалыч… Другом будь… Подежурь эту ночку за Ийечку!.. Я потом поцелую тебя… Сколько хочешь раз… В хуй…

– Да хоть в жопу целуй! – удивился Михалыч. – Чего же она сама не сказала! Рази ж я б отказал?

– Не успела… наверное… – с трудом попадая в рукава и слетевшие босоножки, вспомнила Марина свой стремительный излёт из купе. – Вот умница!..

Михалыч заржал, ощупывая ей жопу через скользкий атласом халат: «Ну иди уж! Иди! Приходи всё равно поутру, там с шести до семи будет длинный пролёт, как раз вложимся… Как зовут-то?». «Мариною!..».