История одного Карфагена
Шрифт:
Ещё один удар по его карьере был нанесён в октябре 16-го года, когда на Чёрном море произошёл страшный пожар на одном из кораблей, в результате которого погибло огромное количество людей – большая часть экипажа. Конечно, лично Колчак был в этом не виноват, но он – командующий. После этого его должны были не только снять, но и открыть против него дело. Однако, ничего из этого не произошло, а сам Колчак после этого события впал в совершеннейшую ярость и, подозревая кого-то в шпионаже, приказал немедленно выслать из Севастополя всех людей, которые непосредственно не связаны с флотом – за две недели должны были выслать около двенадцати тысяч человек. Конечно, приказ не был выполнен, но это всё равно говорит о том, как он быстро принимал подчас очень необдуманные решения.
Далее произошла революция, и Колчаку пришлось искать себе место в новой жизни. Интересно, что он не посылал телеграммы Николаю II в ответ на его письма, разосланные всем командующим, с вопросом о том, стоит ли ему отрекаться. Чуть позже белые офицеры назовут это «грехом февраля», то есть предательством Государя – по не совсем понятным причинам Колчак не поддержал императора и, судя по всему, был не против его ухода.
Вскоре на Черноморском флоте, как и везде, начались революционные перемены – менялась армия, а вместе с ней и сам Колчак. Во-первых, случилось то, что Солженицын в «Красном колесе» назвал «Севастопольским чудом» – Колчак в течение нескольких месяцев не позволял по-настоящему распространиться революционным настроениям в армии. Понятно, что они всё равно распространялись, но на Черноморском флоте, в отличие от Балтийского, несколько месяцев сохранялся порядок, при том, что там тоже возникали комитеты, проводились митинги и даже было перезахоронение расстрелянного лейтенанта Шмидта. Было всё, но при этом здесь было спокойно благодаря Колчаку. Этот человек, нервный и раздражительный, как-то собрался и стал более сдержанным и продуманным. Кроме того, с этого момента, Колчак, который до этого совершенно не занимался политикой, начал превращаться в полноценное политическое лицо. Так, например, когда приезжал Керенский и произносил речь о правах солдат, Колчак в это же время произносил речь о положении офицеров и их правах. Таким образом, он чётко показывал себя, с одной стороны, как командующего, который поддерживает Временное правительство, а с другой – как человека, сохраняющего порядок.
Здесь же, на Черноморском флоте в 17-м году, произошла знаменитая история, когда революционные матросы потребовали, чтобы офицеры сдали личное оружие, после чего Колчак вышел на палубу корабля и, заявив о том, что у него есть Георгиевский кортик, сказал: «Не вы мне дали это оружие, и не вам его получить!», – и выбросил это наградное оружие в море. Таким образом, он показал себя человеком, который противостоит хаосу.
Несмотря на то, что в это время Колчак приобрёл большое политическое значение, понимал в политике он очень немногое. Есть прекрасное воспоминание Георгия Валентиновича Плеханова, первого русского марксиста и известного социал-демократа, к которому Колчак приехал в 17-м году во время поездки в Петроград. Вот, что написал по этому поводу Плеханов:
Сегодня… был у меня Колчак. Он мне очень понравился. Видно, что в своей области молодец. Храбр, энергичен, не глуп. В первые же дни революции стал на ее сторону и сумел сохранить порядок в Черноморском флоте и поладить с матросами. Но в политике он, видимо, совсем неповинен. Прямо в смущение привел меня своей развязной беззаботностью. Вошел бодро, по-военному и вдруг говорит: – Счел долгом представиться Вам как старейшему представителю партии социалистов-революционеров… Это я-то социалист-революционер? Я попробовал внести поправку… Однако Колчак, не умолкая, отчеканил: – …Представителю социалистов-революционеров. Я – моряк, партийными программами не интересуюсь. Знаю, что у нас во флоте, среди матросов, есть две партии: социалистов-революционеров и социал-демократов. Видел их прокламации. В чем разница – не разбираюсь, но предпочитаю социалистов-революционеров, так как они – патриоты. Социал-демократы же не любят Отечества, и, кроме того, среди них очень много жидов…
Я впал в полное недоумение после такого приветствия и с самою любезною кротостью постарался вывести своего собеседника из заблуждения. Сказал ему, что я – не только не социалист-революционер, но даже известен как противник этой партии, сломавший немало копий в идейной борьбе с нею… Сказал, что принадлежу именно к не любимой им социал-демократии и, несмотря на это, – не жид, а русский дворянин и очень люблю Отечество! Колчак нисколько не смутился. Посмотрел на меня с любопытством, пробормотал что-то вроде: ну это не важно, – и начал рассказывать живо, интересно и умно о Черноморском флоте, об его состоянии и боевых задачах. Очень хорошо рассказывал. Наверное, дельный адмирал. Только уж очень слаб в политике…
Понятно, что с каждым месяцем Колчаку было всё труднее находится на Черноморском флоте, и непонятно, как бы сложилась дальше его судьба, если бы он не получил предложение от американских морских офицеров, которые находились в это время в России, поехать в Америку. Не совсем понятно, почему они этого хотели, но Колчак объяснял, что ему там предложили готовить всё ту же высадку в Дарданеллах. Поэтому в середине 17-го года он отправился в Америку, в результате чего все бурные события второй половины 17-го года прошли мимо него.
Приехав в Америку, Колчак выяснил, что никакую операцию никто готовить не собирался. Между тем, ему приходили постоянные сообщения о революции в России и приходе большевиков к власти, в результате чего он решил начать переговоры с англичанами, чтобы те взяли его на службу. Там его приняли, и был почти готов план о перебрасывании Колчака на Месопотамский фронт (не понятно, что там должен был делать адмирал), однако он не состоялся. После этого Колчак приехал в Харбин, который к этому моменту стал центром сбора антибольшевистских сил, уехал оттуда в результате многочисленных столкновений с другими генералами и отправился в Японию, где сблизился с главными милитаристами. Так, он совершенно не мыслил себя вне войны и писал своей возлюбленной письмо с примерно следующим содержанием:
В основе гуманности, пацифизма, братства рас лежит простейшая животная трусость, страх боли, страдания и смерти.
Таким образом, его милитаризм во многом напоминал итальянский фашизм. Я бы не удивился, если бы Колчак, оставшись в живых, эволюционировал в сторону взглядов Муссолини.
После этого он решил пробраться в Россию, на Юг, туда, где формировалась добровольческая армия. Однако, разные люди убедили его попробовать действовать не там, а в Сибири, где шли куда более бурные события. Так, летом 18-го года на Востоке главными двигателями белого движения были левые – эсеры, которые так нравились Колчаку, и меньшевики. По началу он стал сотрудничать с ними (с Комучем). Затем осенью в Уфе была создана директория, и Колчак стал её военным министром, но уже осенью 18-го года появилось ощущение, что диктатура просто носилась в воздухе: красные наступали, белые отступали, и всё больше претензий появлялось к этим левым, которые, по всей видимости, уже второй раз могли проиграть большевикам. Таким образом, среди военных, не разделявших левые взгляды, возникла мысль о необходимости переворота.
Так, в ноябре 18-го года в Омске произошёл переворот, и Колчака почти единогласно избрали диктатором. Он стал Верховным правителем, однако встал вопрос о том, кто же всё-таки главнее: Колчак или Деникин. Конечно, второй признал адмирала главным, хотя похоже на то, что это не вызывало у него особого восторга. Но другого выхода не было.
В 19-м году Колчак начал наступление из Сибири. В начале оно шло довольно успешно, но уже к лету 19-го года стало понятно, что оно захлебнулась, по массе причин. Во-первых, это наступление было не очень хорошо организованно. Во-вторых, Колчак, какими бы не были его заслуги в освоении Севера, совершенно не умел командовать сухопутными войсками.
Несколько месяцев Колчак был тяжело болен и активно путешествовал между Омском и линией фронта. При этом Колчак совершенно не контролировал ситуацию и не понимал, что делать. Кроме того, он ничего не предпринимал, и скорее всего не хотел что-либо делать, с воровством и жестокостью, царившими в его армии. Очень хотелось бы сказать, что про белый террор в советское время наврали всё до последнего слова, но, к сожалению, это не так – он был действительно ужасным.
Во второй половине 19-го года Красная армия практически в сухую громила колчаковцев, а их Верховный правитель стал совершенно непопулярен. Невероятно неэффективное управление Колчака изначально основывалось на жестокости и подавлении: у него просто не было других вариантов, чтобы удержаться. При этом, чем сильнее были поражения на фронте, тем ожесточённой становилась атмосфера в тылу: порки, расстрелы и аресты буквально процветали. К концу 19-го года белая армия превратилась в хаотическую и раздробленную массу, в результате чего в конце декабря поезд Колчака задержали по дороге в Иркутск, и он попал в плен к чехословакам, для которых стал козырем и главным шансом вырваться из того ужаса, в котором они оказались.
В то же время в Иркутске произошёл переворот: левые партии, которые были в подполье при Колчаке, взяли город и власть в свои руки, создав политцентр. Колчака параллельно с этим пытались вывести из страны чехословаки при поддержке Антанты (все разговоры о том, что его предали союзники за какое-то большевистское золото не стоят и выеденного гроша). Охраняло его около шестисот человек, которым предложили остаться или уйти, и почти все выбрали второе – с Колчаком осталось только около шестидесяти офицеров.
Далее, генерал Морис Жанен, представитель французского командование, и чехословацкая верхушка всеми силами пытались вывезти Колчака, но на каждой станции к поезду подходили вооружённые люди, которые требовали выдать его и казнить – уровень ненависти к нему зашкаливал. Таким образом, они поняли, что прорываться будет бесполезно, в результате чего решили передать Колчака политцентру в Иркутске. Так, он оказался в руках большевиков. Интересно, что войска Каппеля чуть позже шли к Иркутску, чтобы вызволить бывшего Верховного правителя, но в какой-то момент по невыясненным причинам просто развернулись и ушли в сторону Монголии.