Чтение онлайн

Пока я думал, что ответить, он принес себе бутылку вина и бокал. Он уже выпил полбокала, а я все еще не знал, что сказать.

— Ну вы же что-то там себе думали, когда сделали ноги! — сказал Мюллер.

Йоши сказала:

— Да вообще-то только то, что я ни за что не вернусь больше домой. И что мне надо куда-нибудь податься.

А Вольфгангу только вы и пришли в голову. Он правда убежал из дома только из-за меня. У него ведь не жизнь, а малина!

Я вздохнул, чтобы показать, что это ошибочное заключение, но Йоши махнула рукой, словно хотела сказать «не неси чепухи», и продолжила:

— Вольфи в любое время может вернуться домой, ему же ничего, кроме нотаций, не грозит. Иначе я бы ни за что не согласилась, чтобы он сбежал со мной. — Она вытерла тарелку хлебной корочкой и засунула хлеб в рот. — Но я никогда не вернусь домой, никогда! — Йоши проглотила прожеванный кусочек. — Лучше пойду коров пасти к какому-нибудь крестьянину. Или тайно на панель!

— Девочка, девочка, — покачал головой Мюллер, — ты рассуждаешь о вещах, о которых и понятия не имеешь!

Он налил себе еще вина, а Йоши отрезал еще кусок хлеба.

Йоши жадно схватила хлеб.

— Ну конечно, я и понятия не имею, — сказала она.

И поведала Мюллеру о жизни, о которой имела понятие. О жизни с озлобленной, равнодушной матерью и жестоким отцом. Все остальное, сказала она, наверняка лучше такой жизни. И так как Йоши не упомянула случай со шрамом на спине, я рассказал о нем сам.

А Йоши на это заметила, что случай со спиной еще не самый ужасный, намного ужаснее она чувствовала себя, когда отец однажды сжег ей палец зажигалкой; она была тогда еще совсем маленькой и без разрешения взяла спички поиграть. Надо научить ее бояться огня, решил отец.

Рассказав про все это, Йоши помолчала и добавила:

— Но это еще не самое ужасное, самое ужасное — это…

И так продолжалось до бесконечности. Почти до полуночи рассказывала Йоши о том, что с ней делал ее жуткий отец. Голос у нее стал совсем хриплым. В полночь Мюллер наконец сказал, чтобы она прекратила, ему уже тошно от ужаса. И ей нечего бояться — он ее гнать не станет. Он прекрасно понимает, что подпадает под уголовную статью, но тут он закон нарушит с удовольствием, потому что иначе ему придется всю оставшуюся жизнь стыдиться самого себя. Только вот согласись, сказал он мне, что ничего не сообщить матери — это довольно жестоко.

Я немного повозмущался, сказал, что дурацкий обыск в комнате — уже повод для того, чтобы заставить этих баб поволноваться, а из-за тупой маминой несговорчивости и вовсе не стоит давать о себе знать. Но Мюллер был непреклонен. Где-то в самой глубине души я понимал, что он прав! И поэтому не сопротивлялся, когда он подтолкнул меня к телефону. Поразительно, но телефон у него был, наверное, из-за работы. Он сказал мне код Вены, а потом я набрал наш номер. После первого же гудка трубку сняли. «Обермайер!» — проорала в телефон бабушка. И тут всю мою храбрость как рукой сняло. Я сунул Мюллеру трубку и смылся в кухню. Мюллер совершенно не хотел ее брать, он бежал за мной, пока хватало телефонного провода. В конце концов кабель натянулся до отказа (а меня он так и не догнал), тогда он пробормотал «ах ты, сукин сын», вздохнул и дружелюбно сказал в трубку:

— Это Йоханнес Мюллер, я бы хотел поговорить с госпожой Мони Обермайер!

Йоши мыла посуду после ужина, я взял полотенце и принялся ее вытирать. Мюллер с телефоном в руках снова прошел к своему рабочему столу. Йоши улыбнулась.

— Он все уладит, вот увидишь, — сказала она тихо. И блаженно поглядела в сторону комнаты.

Там, в комнате, Мюллер произнес:

— Привет, Мони! Я звоню, чтобы успокоить тебя. Наш, точнее, твой сын у меня. Он… — Судя по всему, мама перебила его, иначе бы Мюллер не прервался на полуслове. Он долго молчал, а потом вдруг заорал: — Да ничего я ему не говорил! Ни слова! Он все узнал из каких-то твоих идиотских дневников, сам!

Потом снова заговорила мама, а потом Мюллер снова гневно заорал:

— А теперь стоп! Если хочешь, чтоб он вернулся, — приезжай и забирай его! Я его верну, только если он сам этого захочет! — И снова, после паузы: — Хорошо-хорошо, давай, натравливай на меня свою адвокатскую свору, мне на это срать! Но наш, пардон, мой сын, думаю, этому не обрадуется!

После этого он бросил трубку и громко и отчетливо сказал:

— Вот овца, высокомерная овца! За четырнадцать лет совсем мозги растеряла!

Мюллер пришел на кухню, похвалил нашу старательную работу, снова налил себе вина, отпил глоток и сказал:

— Надеюсь, дамочка притащится только завтра утром и не лишит нас сладких снов!

— А она вообще знает, где ты живешь? — спросил я с надеждой. Надеялся я на то, что мама этого не знает. И еще сердце у меня дико заколотилось, когда я понял, что только что сказал Мюллеру «ты».

— Не знает, — сказал он, — но в два счета узнает!

И объяснил, что маме достаточно позвонить его бывшей жене, или общим приятелям, или — еще проще — его отцу или одному из трех братьев. Они давно с ней знакомы и без проблем сообщат его адрес.

Потом Мюллер устроил нам в маленькой комнате постель из матрацев. Мы с Йоши забрались под одеяло, которое Мюллер положил на матрац. Кажется, Йоши что-то мне все рассказывала и рассказывала, кажется, все хвалила и хвалила Мюллера, но я так жутко устал, что тут же заснул. Единственное, что я помню: мне снился мой отправленный в отставку фрик-мотоциклист, и на его мотоцикле всюду были клавиши пишущей машинки. Красные. Но почему-то только маленькие «а», если я ничего не путаю.

Проснулся я оттого, что замерз. Йоши около меня не было. Пахло плесенью. Запах исходил от матраца. А холод проникал через открытое окно комнатки. Я выглянул в окно. Снаружи все заволокло туманом. Хотя уже явно было позднее утро. Я бы еще поспал, но не в такой холодине. Да и было мне как-то не по себе. Где Йоши? Где Йоханнес? Где моя мать? Еще дома? Или уже по пути сюда? Или вообще — уже здесь?

Я поднялся с матраца и побрел из комнатки. В большой комнате никого не было. Йоши я нашел в кухне. Она сидела за столом и пила кофе. Макала в кружку хлеб и откусывала от него по кусочку. Улыбнувшись мне, она сообщила:

— Йоханнес поехал на почту. Он привезет булочки и масло! — И кивнула на сайку, лежащую на столе: — Эта уже совсем черствая! Подождешь с завтраком, пока он не вернется?

Я помотал головой и уселся рядом с Йоши.

— Молока тоже нету, — сказала она и налила мне в кружку кофе из красного жестяного кофейника. Кружка была из толстого фарфора. «Дедуля» было написано на ней старомодным шрифтом. Кофе оказался поганым — еле теплым и горьким.