Чтение онлайн

— Любил бы ты меня! — возразила Надя, — а уж вождя нелюбовь постараюсь пережить.

На пекарне по поводу награждения Лидии Тимошук молчали. Но Надя все же спросила Мансура:

— Святое дело разоблачать врагов. Один донос — и орден, и почет. Не хочешь разоблачить кого-нибудь?

Мансур посмотрел на нее неодобрительно и хмуро. Лопата, которой он высаживал из печи хлеб, замерла в его руке.

— Я бы этих врачей сам передушил!

— За что же?

— За то! Зачем сознались!

— А ты веришь, что они…

— Конечно, нет! Очередная провокация! — и вдруг улыбнулся широко и весело. — Наш старый маразматик отроду был трус, а теперь, пересажав столько народу, со страху с ума сходит!

В начале марта небо расчистилось от туч и из-за гор выпрыгнуло солнце. Опять заслезились глаза и начался повальный конъюнктивит. С наступлением темноты Надя начинала плохо видеть. В санчасти ей дали розовые круглые шарики — витамины «С». Но больных было много, а витаминов мало.

— Это «куриная слепота» — определила Коза. Авитаминоз.

— Безобразие и свинство с твоей стороны, что ты не хочешь моей помощи. — Рассерженно сказал Клондайк, встретив ее.

Надя повернулась к нему спиной, не желая слушать, стеганула лошадь и поехала на пекарню.

— Ну в чем дело, — спросил, догнав ее, Клондайк.

— Никогда не смей на меня повышать голос! Иначе ты для меня будешь только начальник режима! — с глазами, полными слез, проговорила Надя.

Клондайк, рискуя быть увиденным, пошел с ней рядом. Никогда еще ему не приходилось преодолевать такое сопротивление.

— Надя, ты жестокая! Подумай сама, каково мне видеть, что ты таешь с каждым днем, ты ослабнешь и потеряешь голос!

— Не растаю, другие уже по десятке отсидели, не растаяли. Счастливо оставаться! — сказала она и тронула вожжей Ночку.

На следующий день Валек приехал вовремя, и они отправились за хлебом в надежде пораньше освободиться, но на обратном пути у вахты ее остановил ЧОС. Ткнув в нее пальцем, он озабоченно сказал:

— Ты вот что, Михайлова, хлеб разгрузи и еще раз на пекарню съездишь, возьмешь хлеб для Безымянки, отвезешь им. Там возчик заболел. Завтра заменим, а сегодня давай, поезжай. Возьми накладные и трогай, а то они без хлеба останутся. На лошади поедешь. Машины туда не ходят. Да не мешкай, поторопись!

— Я и дороги туда не знаю, гражданин начальник! — попыталась отбиться Надя.

— Я сказал поторапливайся! — прикрикнул на нее ЧОС. — Видишь, ветер поднялся, пургу нагонит.

— Как туда ехать-то? — недоумевала огорченная Надя.

— Выедешь из конюшни, направо, через реку, дорога одна, накатанная. Мостом не езжай! По льду дорога хорошая до самой Безымянки. И хватит! Давай по-быстрому!

«Хорошо ему, давай! А я там сроду не была», — возмущалась про себя Надя, но понимала: ехать надо, никуда не денешься. Работяг без хлеба не оставишь. Три бригады, в среднем по 30 человек, да дневальные, повариха. Всего по ведомости сто десять человек.

— Тебе, Валя, с Козой одной хлеб резать. Меня на Безымянку гонят, — и, быстро выгрузив хлеб, опять поехала на пекарню за безымянским хлебом.

С Вальком быстро перегрузили ящик с хлебом на лошадь, и Надя отправилась в путь. Застоявшаяся Ночка, перебирая узловатыми ногами, потащилась было налево, к пекарне. Но Надя взяла ее под уздцы и свернула к речке, направо, по укатанной дороге, где уже, как по гигантской трубе, змеилась колючая поземка, предвестница пурги. Вдоль реки ветер крутил снежные вихри и дул с такой силой, что Надя стала опасаться, не опрокинуло бы с саней ящик с хлебом. Идти пришлось боком, высоко подняв воротник, подставляя спину.

— Как обратно пойдем? В лицо будет дуть, а, Ночка? — спросила Надя и еще больше надвинула платок на лоб. Впереди, через речку, замаячила канатная дорога, по которой скользили вагонетки. Пустые на Безымянку, а полные глины — в цех, на завод. Ветром их раскачивало из стороны в сторону, особенно пустые, и было удивительно, как они вообще не сорвутся вниз. Завод и канатную линию строили пленные немцы. Строили надежно и добросовестно, вспомнилось Наде, что говорили в зоне.

Дальше дорога пошла в гору по крутому берегу реки, и, добравшись до верха, Надя увидела знакомые вышки и зону, окутанную рядами колючей проволоки. Вот она — таинственная Безымянка, куда ссылались самые отчаянные и проштрафившиеся зечки, каторжанки с чудовищными сроками и неугодные начальству. Работа там тоже каторжная, без хлеба таких не оставишь. Вагонетки убегали по подвесным рельсам в дощатый тоннель и скрывались из вида, чтоб потом вынырнуть на дне котлована, где копошились люди, нагружая вагонетки глиной. Затем, груженные доверху, они пускались в обратный путь, к кирпичному заводу. «Всего три барака, а вышки и вахта как в большом лагпункте, как будто можно бежать из этого ада», — с неприязнью подумала Надя. С вахты вышел знакомый дежурный Пятница.

— Что? Иль проштрафился, сюда попал? — поинтересовалась Надя.

Но Пятница не склонен был шутить, вид у него был угрюмый и озабоченный.

— Что приехала? — неприветливо спросил он.

— Хлеб привезла.

— А-а-а! — и пошел, важно, не торопясь, отпирать ворота. — Пропуск сдавай! — приказал.

«Что-то с ним? Сердитый какой!» — удивилась Надя. С кухни выбежали две зечки и быстро помогли разгрузить хлеб. С опаской взглянув на небо, она поспешила обратно, к вахте. За какой-то час пурга разыгралась во всю мощь. Снежные вихри заслонили солнце, стало совсем темно.

— Снизу звонили, день актируют, ветер, температуря минус тридцать семь. Видишь, вагонетки в ангар загнали, — сказал Пятница, когда Надя с трудом дотащила упирающуюся Ночку до вахты.

— Не могу я оставаться! — отчаянно закричала она. — Мне хлеб резать надо.

— Кто за тебя отвечать будет? Я? Ступай в барак! Откуда-то из-за печки вылез, зевая во весь рот, надзиратель.

— Что за шум? Не хочет в барак, проводим в бур.

— А лошадь куда? Тоже в бур? — не унималась Надя. — Пурга неделю продолжаться может, я тут застряну, весь ОЛП без хлеба будет.

— Сказал, не пущу, и все! Ступай!

— Незаменимых нет, глянь, что делается! — подтвердил надзиратель, взглянув в окно.

В самом деле, за вахтой все кружилось, кипело, кувыркалось. Дороги и следа не было видно. Надя знала, что пререкаться и грубить Пятнице нельзя. От дерзости он зверел. Всю жизнь подвергаясь насмешкам за свою уродливую внешность, в чем совсем не был виноват, Пятница был крайне чувствителен к почтительному отношению и ласковым словам.

— Вы же добрый человек, я знаю, понимаете, люди с работы голодные придут и утром без хлеба пойдут опять, — завела свое Надя.