Чтение онлайн

За дверью послышались мужские голоса и лязг отодвинутых затворов.

— Идут! — разбежались по местам зечки.

— Фарисеи и седуккеи порождения ехидны, — громко сообщила монашка.

В барак быстрыми шагами, не отряхнув снега с валенок, ввалились четверо начальников — Черный Ужас, опер Горохов, новый режимник, что прислан вместо Павиана, и старший надзиратель Гусь.

— Постройте заключенных! — приказал майор Гусю необычно тихо, несвойственным ему тоном. Было в его голосе и во всем поведении что-то такое, что сразу насторожило зечек. Все встали около своих нар, замерли в ожидании. Что-то будет?

— Заключенные! — обратился майор. Голос его задрожал, и он всхлипнул. Тут только Надя заметила, что на сизом, баклажанном носу майора, на самом кончике, повисла слеза, и он не вытирает ее. Все обомлели, затихли, не дышат: Черный Ужас плачет! Что случилось?!

— Заключенные! — еще раз повторил майор. — Нашу страну постигло страшное горе!

Стало так гробово-тихо, что слышно было, как снаружи разводящий менял вертухаев на вышках, окликая их. Зечки не смели дыхнуть, притаились: ему горе — нам радость, только бы не война!

— Умер наш всеми любимый, родной отец товарищ Сталин!

— Слава Богу, преставился анчихрист, унесли нечистые сатану, — с радостью объявила, перекрестив себя широким крестом монашка.

Майор даже не взглянул на нее. Он вытирал глаза и сморкался, делая вид или действительно не замечая, как радостно загудели на разные голоса зечки.

— А-а-а, у-у-у, и-и-и, — неслось по бараку. Опер кидал огненные взгляды по сторонам, новый режимник изо всех сил старался изобразить лицом отчаяние и страданье. В конце барака, где вчера бренчала гитара и пели бандеровки, кто-то крикнул:

— Ура!..

У-у-у — опять прокатилось волной по бараку. Черный Ужас вихрем вылетел в дверь, вон из барака, за ним потрусили остальные.

Надя почувствовала что-то вроде жалости к майору, он показался ей в этот раз совсем не грозным и старым.

— Нашел, зверюга, у кого сочувствия искать, плакать в жилетку, — с негодованием сказала высокая дивчина, не то латышка, не то литовка.

— Ну уж и зверюга! — попробовала заступиться было Надя.

— Зверь, чистый зверь, — вернулась от дверей уже одетая Марыся. — Мы-то знаем, когда здесь немцы пленные были, канатку строили, их ссученные уголовники караулили, топили несчастных в котловане, в жидкой глине, лопатами забивали. А он все знал и морду отворачивал. А чем виноваты пленные?!

— Потому его к бабам и засунули, чтоб лютовал поменее, — поддакнула Валя Бутько.

— Душегуб настоящий, люди мерли здесь как мухи. Вон, за зоной, кладбище, одни бугорки, ни креста, ни надписи!

Вошла дежурнячка.

— Вы что, развода не слышите, быстро! — скомандовала она, но никто с места не тронулся.

— Мы не завтракали! Хлеб давай! — взбунтовались зечки.

— Вы думаете, ему Сталина жалко? Хренушки! Он о себе печется, знает, гад, что скоро без кормушки останется, — продолжала выкрикивать Марыся.

Надя спешно обувала валенки, все еще влажные со вчерашнего дня.

— Лагеря распустят, что жевать, гад, будет?

— До колхозу поедет, — весело смеялись украинки.

— Быкам хвосты вертеть, — вторили литовки.

Надя не разделяла общего веселья. Смерть Сталина потрясла ее до глубины души. Конечно, годы, проведенные в политическом лагере, не прошли для нее даром. Очень многое было переосмыслено, переоценено и понято. Многие тысячи километров колючей проволоки никак не говорили, что великая партия подвела к отрогам коммунизма, где до вершины рукой подать. И все же это был человек, сопровождавший ее всю жизнь. Его глаза следили за ней со всех газетных фотографий и журналов, портретов на стенах школы. С победным кличем «За Родину, за Сталина!» погибли, наверное, ее отец и брат. А лозунг: «Слава КПСС и ее вождю!» чуть не первые слова, которые научилась читать маленькая Надя.

Вольтраут с Козой прекрасно справились с хлебом одни, и еще успели помыть полы.

— Я пойду в барак, посплю немного, с ног валюсь от усталости, — сказала Валя, едва закончили завтрак. — Коза уже ушла, не стала вас дожидаться.

— Конечно, иди спи, отсыпайся! Я думала, вы тут с Козой пляшете от радости.

— С какой? — удивилась Валя.

— Вам что, не сообщили? Сталин умер!

— А… — равнодушно протянула Валя, — еще вчера вечером. Все древние большевички горькими слезами заливаются друг перед другом. Радости не вижу никакой. Свято место пусто не бывает, найдется и другой. Русские без хозяйской палки не могут. Еще не выветрилось крепостное право.

Вспомнилось Наде, как однажды сказала Дина Васильевна: «Терпелив и многострадален русский народ, но уж как поднимется! Не удержит никакая сила». Значит, не нашлось еще, кому поднять голос в защиту армии безвинных.

В день похорон, ровно в полдень, загудели все шахты, заводы, паровозы и все, что могло гудеть и свистеть. Небо над тундрой задрожало от рева.

— Как же так, где справедливость? — недоумевала, вытирая непрошеные слезы, Надя. — Умер деспот, искалечив и умертвив миллионы своих сограждан, а оставшиеся воздают ему царские почести, оплакивают преждевременную смерть старика?

Пользуясь всеобщим замешательством, в зону забежал Клондайк — и прямо в хлеборезку.

— Я на минуту, — сказал он, целуя Надю.

— Ищу следы слез и страданья в твоих глазах! Хочу тебя утешить, — с легкой иронией сказала обрадованная Надя.

— Утешимся очень скоро! — пообещал он и, чмокнув ее еще раз в щеку, побежал дальше.

В первое время казалось, что ничего не изменилось со дня смерти Сталина. Все так же ходил по зоне, свесив сизый нос, быком Черный Ужас, торопливо кидал настороженные, хмурые взгляды опер Горохов, шныряли надзирательницы-шмоналки и вертелись на вышках вертухаи, но по радио уже заметно перестали оплакивать великого вождя. В ОЛП просочились слухи, что в день похорон передавили друг друга и затоптали более полутысячи ополоумевших людей.

— Как на Ходынке, — сказала грустно Коза, — тогда тоже много народу погибло.

— Кровавый хвост тащится за извергом до самой могилы, — добавила Валя.

Теперь Надя молчала, не обрывала сердито, как раньше, их разговоры, опасные и притягательно-интересные. Она уже познала на своем горьком опыте, что нескончаемые, как осенние тучи, шеренги голодных, усталых зеков — это не только руки даровых рабочих, но еще и головы ученых, певцов, музыкантов, художников, физиков, химиков, цвет советской интеллигенции, сливки общества, оставшиеся от повального геноцида со времен Великой революции.

Через неделю после похорон Надя случайно услышала по радио, что на пост Председателя Президиума Верховного Совета был избран Ворошилов. Пожилые и старые зечки оживились. Первый маршал страны, прославленный командир времен гражданской войны не мог остаться бесчувственным к бедам своих сподвижников. Опять Надя стала засовывать письма под сиденье машины, вывозя за зону в адрес Верховного Суда жалобы, прошения о пересмотре, о помиловании. Все Клименту Ефремовичу. Обнадеженные корреспонденты мнили себе, что письма, посланные через «волю», обязательно дойдут по назначению. Вечером в хлеборезку ввалились дежурняки проверять хлеб. Старший надзиратель Гусь и Шура Перфильева. Покидали, выбрав из лотков, пайки на весы и, не глядя, потопали обратно. В тамбуре Шура, пропустив вперед Гуся, шепнула Наде.