Чтение онлайн

общества от шестидесятых годов до двадцатого века. Более

ощущается дух Тургенева в сельских романах Евгения Маркова

(1835–1903). Другой автор сельских романов, что-то собой

представлявших, – Сергей Терпигорев (1841–1895), чье Оскудение

(1880) было задумано как широкая картина социального упадка

среднего дворянства Центральной России после отмены крепостного

права.

Особняком в тогдашней литературе стоят непритязательные и

очень приятные рассказы о жизни моряков (1873 и последующие

годы) Константина Станюковича (1843–1903), единственного

русского романиста, писавшего о море в девятнадцатом веке.

Еще более особняком стоят сказки, опубликованные под именем

Кота-МурлыкиН. П. Вагнером (1829–1907), профессором зоологии

Петербургского университета, единственным писателем того

времени, кто попробовал писать стилем, не подчинявшимся канонам

натуральной школы.

Каноны натуральной школы захватили и исторический роман, и

роман о современной жизни. Романтический и умеренно-реалистиче -

ский роман в манере Вальтера Скотта испустил дух в оперном романе

Князь Серебряный(1863) Алексея Толстого, который по уровню

гораздо ниже его поэтических и даже драматических сочинений.

Новый исторический роман стал чем-то вроде вульгаризации метода,

использованного другим Толстым в Войне и мире. Ничего

выдающегося он на свет не произвел, хотя имел немалый успех.

Главный автор таких романов – граф Евгений Салиас де Турнемир

(1840–1908). Другие исторические романисты, чрезвычайно модные в

последней четверти девятнадцатого века среди не слишком

изысканной публики, но, как правило, презираемые более

передовыми начитанными людьми, были Григорий Петрович

Данилевский (1829–1890), который начинал в шестидесятые годы

более честолюбиво – с социальных романов из крестьянской жизни, и

чей самый популярный роман, сенсационный Мирович, появился в

1879 г.; и Всеволод Соловьев (1849–1903), сын историка и брат

знаменитого философа.

Все это романописание было явно несамостоятельным и

второстепенным. Если кто из младшего поколения (не считая

Лескова) и выпускал в свет что-нибудь, пусть не первоклассное, но

по крайней мере не заемное, то это был кто-нибудь из группы

молодых людей плебейского происхождения и радикальных

убеждений, которых историки литературы группируют под названием

«плебейских романистов шестидесятых годов»: по-русски это звучит

«беллетристы-разночинцы».

5. БЕЛЛЕТРИСТЫ-РАЗНОЧИНЦЫ

Самым выдающимся из беллетристов-разночинцев был Николай

Герасимович Помяловский (1835–1863). Он был сыном дьячка из

петербургского предместья и воспитывался в духовной семинарии,

которая, как обычно бывало, оставила у него самые мрачные

воспоминания. Дальнейшая его жизнь – постоянная борьба за

существование, которая привела его, как столь многих людей его

эпохи и его класса, к тому, что он рано предался пьянству. Он умер в

двадцать восемь лет, после страшного приступа белой горячки. Все,

что он написал, было написано в последние три года его жизни.

Самая знаменитая его книга, принесшая ему известность, называлась

Очерки бурсы(1862–1863); здесь он, с помощью простого и

эффективного подбора реалистических деталей, сумел воссоздать

почти инфернальную картину жизни бурсаков. В романе Мещанское

счастьеи его продолжении – Молотове(1861) – Помяловский

написал портрет представителя молодого поколения. Он не

идеализирует своего героя, и даже не представляет его идеалистом;

это сильный человек, твердо решивший найти свое место в жизни.

Перед смертью Помяловский работал над большим социальным

романом Брат и сестра, рисующим жизнь простых горожан в

Петербурге. Оставшиеся фрагменты заставляют горько пожалеть о

романисте с широким кругозором, оригинальным воображением и

мощным охватом действительности. Его неподслащенный и не

идеализирующий, но никак уж не плоский реализм, его стремление

избегать всякой поэтичности и риторики, и сильнейшее чувство

мрачной поэзии безобразия были новой, индивидуальной нотой в

оркестре русского реализма. К тому же Помяловский обладал еще и

крепким практическим смыслом, что нечасто встретишь у русского

интеллигента; да и у того первого поколения разночинных

интеллигентов, которое сменило поколение сороковых годов, эта

черта оказалась преходящей.

Тот самый антиромантизм и антиэстетизм, которые были

естественной реакцией на идеализм сороковых годов, создали в

шестидесятых годах новое отношение к русскому крестьянину,

противоположное сентиментальному человеколюбию предыдущей

эпохи. Оно делало упор не на человеческие достоинства, которые в

крестьянине можно открыть, а на животное состояние, в которое он

впал в результате столетий угнетения и невежества. Это отношение, с

примесью дерзкого цинизма, проявилось в остроумных очерках и

диалогах Николая Успенского (1837–1889; двоюродного брата более

значительного Глеба Успенского, о котором дальше), которые

появились в 1861г. и были приветственно встречены Чернышевским

как поворот к новому и более здравому отношению к народу, чем

отношение сентиментальных «человеколюбцев». То же отношение,

но в менее тривиальной форме, встречаем у Василия Алексеевича