Чтение онлайн

культа смирения – Дама и фефела.

Но самые характерные произведения последних лет – это рассказы из

времен раннего христианства ( Гора, Аскалонский злодей, Прекрасная Аза),

написанные в новой манере. Сюжеты и места действия не позволяют Лескову

пуститься в словесные вольности и выдумки. И все-таки склонность к пышной

цветистости не покинула его, и при всем своем преклонении перед Толстым

Лесков не стал имитировать «классическую» манеру народных рассказов.

Рассказы его так же живописны, разнообразны и затейливы как всегда. У него

развивается новое качество – неожиданная могучая сила воображения. Он

словно по волшебству воссоздает живую, яркую, роскошную картину жизни

при последних языческих и ранних византийских императорах. У него очень

мало точных знаний об этом периоде, он допускает грубые анахронизмы, да и в

древней географии он тоже не силен. Воссоздаваемый им мир многим обязан

житиям святых, кое-чем – Флоберу и очень многим – авторскому воображению.

Тут постоянно ощущается очаровательная тонкая струйка скрытого юмора.

И результат получается причудливый и барочный. Для русского читателя

особенно ново было то, что сексуальные эпизоды описывались смело и

открыто. Стыдливая тогдашняя критика подняла крик против распущенности,

странной для толстовца. Лескова обвиняли в неискренности, в использовании

нравоучительных сюжетов как простого предлога для сладострастных и

чувственных сцен. Однако Лесков был совершенно искренен, и для его

сознательного «я» мораль и была главным в этих рассказах. Но в чудесном

рассказчике были сложности, которых не было в его простоватых критиках, и

его подсознательное «я» художника одинаково наслаждалось описанием

проделок александрийских цветочниц и высокого смирения главных героев. Он

видел русскую жизнь как жестокий, грубый, яркий карнавал преступлений,

мошенничества и героизма. Теперь он создал для себя такую же великолепную

и непристойную картину Римского Востока. Ибо если он что ненавидел, так это

сосредоточенную на себе самодовольную респектабельность.

К последним рассказам принадлежит и Заячий ремиз, опубликованный

посмертно в 1917 году (отдельным изданием – в 1923-м). Это одно из самых

замечательных его произведений и величайшее достижение Лескова-сатирика.

Почти всю историю рассказывает своими словами Оноприй Опанасович

Перегуд, обитатель сумасшедшего дома. В своей прежней жизни он был сыном

мелкого малороссийского помещика; благодаря тому, что его отец учился в

бурсе с местным архиереем, он получил место станового пристава. Оноприй

Опанасович, чрезвычайно тупой и недалекий, мирно сидел на своем посту до

самых 60-х гг., когда началось революционное движение и его обуяло

честолюбивое желание – поймать нигилиста. Он поймал нескольких

нигилистов, но все они оказались законопо-слушными гражданами, а один даже

шпиком, который сам охотился за нигилистами. В конце концов его обводит

27

вокруг пальца собственный кучер, который и оказывается настоящим

нигилистом. Эта неожиданность сводит его с ума, и он попадает в

сумасшедший дом. В этом рассказе содержатся все лучшие черты лесков ского

стиля – великолепный характерный язык, бурлескные положения,

поразительные истории; но он подчинен одной идее и фигура незадачливого

станового вырастает в символ громадного исторического и нравственного

значения.

Несмотря на восхищение, которое вызывает Лесков у некоторых

английских критиков, как, например, у Бэринга, он все еще не дошел до

англоязычного читателя. За последние три года появились два тома его

переводов ( Часовойи другие рассказы в переводе А. Е. Чамота и Соборянев

переводе Изабел Ф. Хэпгуд), но они не привлекли большого внимания. Тут во

многом виновато несовершенство переводов. Выбор рассказов тоже был не

слишком удачен – Лесков представлен исключительно своей мрачной и

серьезной ипостасью, и его юмористический дар остается непризнанным. Но

есть и более глубокая причина – англосаксонский читатель составил себе

твердое представление о том, чего он ждет от русского писателя, а Лесков

этому представлению не отвечает. Но те, кто действительно хотят узнать

больше о России, должны рано или поздно признать, что не вся Россия

содержится в книгах Достоевского или Чехова, и что когда хочешь что-нибудь

узнать, то прежде всего надо освободиться от предрассудков и остерегаться

поспешных обобщений. Тогда англичане, вероятно, приблизятся к пониманию

Лескова, которого русские люди признают самым русским из русских писателей

и который всех глубже и шире знал русский народ таким, каков он есть.

4. ПОЭЗИЯ: СЛУЧЕВСКИЙ

В царствование Александра II поэзия страда ла по тем же причинам, что и

проза, но гораздо больше. Русская «викторианская» поэзия и сама по себе была

не особенно могучим древом. Она была эклектична; высокий уровень

пушкинской поры остался позади, она не верила в собственное право на

существование, и только искала компромисса между чистым искусством и

общественной пользой. Типичные русские «викторианцы» – Полонский,

Майков, Алексей Толстой – писали иногда очень хорошие стихи, но в

сравнении со своими великими современниками-прозаиками казались чуть ли

не карликами, и не только по силе таланта, но и по владению мастерством.

Поэзия в их руках не могла развиваться. Но кроме них были и другие поэты,