Чтение онлайн

нервозность стиля, в ясности почти не уступает Толстому. Философия

Леонтьева (если можно называть ее философией) состоит из трех элементов.

Прежде всего – биологическая основа, результат его медицинского

образования, заставлявшая его искать законы природы и верить в их

действенность в социальном и моральном мире. Влияние Данилевского еще

укрепило эту сторону, и она нашла выражение в леонтьевском «законе

триединства»: созревание – жизнь – разложение обществ. Во-вторых –

темпераментный эстетический имморализм, благодаря которому он страстно

наслаждался многоликой и разнообразной красотой жизни. И наконец –

беспрекословное подчинение руководству монастырского православия,

господствовавшее над ним в последние годы жизни; тут было скорее страстное

желание верить, чем просто вера, но от этого оно было еще более

бескомпромиссным и ревностным. Все три эти элемента вылились в его

последнюю политическую доктрину, крайне реакционную, и в национализм. Он

ненавидел современный Запад и за атеизм, и за уравнительные тенденции,

разлагающие сложную и разнообразную красоту общественной жизни. Главное

для России – остановить процесс разложения и гниения, идущий с Запада. Это

выражено в словах, приписываемых Леонтьеву, хотя в его произведениях они не

встречаются: «Россию надо подморозить, чтобы она не сгнила». Но в глубине

своей души биолога он не верил в возможность остановить естественный

процесс. Он был глубочайшим антиоптимистом. Он не только ненавидел

демократический процесс, но и не верил в реализацию собственных идеалов.

Он не желал, чтобы мир стал лучше. Пессимизм здесь, на земле, он считал

основной частью религии. Политическая его «платформа» выражена его

характерно встревоженным и неровным стилем в следующих формулах:

1. Государство должно быть многоцветным, сложным, сильным,

основанным на классовых привилегиях и меняться с осторожностью; в общем,

жестким до жестокости.

2. Церковь должна быть более независима, чем теперь, епископат должен

быть смелее, авторитетнее, сосредоточеннее. Церковь должна оказывать на

государство смягчающее влияние, а не наоборот.

36

3. Жизнь должна быть поэтичной, многообразной в своей национальной –

противопоставленной Западу – форме (например – или не танцевать вовсе и

молиться Богу, или танцевать, но по-нашему; придумать или развивать наши

национальные танцы, совершенствуя их).

4. Закон, основы правления должны быть строже; люди должны стараться

быть добрее; одно другое и уравновесит.

5. Наука должна развиваться в духе глубокого презрения к собственной

пользе.

Во всем, что Леонтьев делал и писал, было такое глубокое пренебрежение

к просто нравственности, такая страстная ненависть к демократическому стаду

и такая яростная защита аристократического идеала, что его много раз

называли русским Ницше. Но у Ницше самое побуждение было религиозным, а

у Леонтьева нет. Это один из редких в наше время случаев (в средние века

самый распространенный) человека, в сущности нерелигиозного, сознательно

покоряющегося и послушно выполняющего жесткие правила догматиче-ской и

замкнутой в себе религии. Но он не был богоискателем и не искал Абсолюта.

Мир Леонтьева конечен, ограничен, это мир, самая сущность и красота

которого – в его конечности и несовершенстве. Любовь к Дальнему (« Die Liebe

zum Fernen») ему совершенно незнакома. Он принял и полюбил православие не

за совершенство, которое оно сулило в небесах и явило в личности Бога, а за

подчеркивание несовершенства земной жизни. Несовершенство и было то, что

он любил превыше всего, со всем создающим его многообразием форм – ибо,

если когда и был на свете настоящий любитель многообразия, то это Леонтьев.

Злейшими его врагами были те, кто верили в прогресс и хотели втащить свое

жалкое второсортное совершенство в этот блистательно несовершенный мир.

Он с блистательным презрением, достойным Ницше, третирует их в ярко

написанной сатире Средний европеец как идеал и орудие всемирного

разрушения.

Хотя Леонтьев и предпочитал литературе жизнь, хотя он и любил

литературу лишь в той степени, в какой она отражала прекрасную, т.е.

органическую и разнообразную, жизнь, он был, вероятно, единственным

истинным литературным критиком своего времени. Ибо только он был способен

в разборе дойти до сути, до основ литературного мастерства, независимо от

тенденции автора. Его книга о романах Толстого ( Анализ, стиль и веяние. О

романах графа Л. Н. Толстого, 1890 г.) по своему проникновенному анализу

толстовских способов выражения является шедевром русской литературной

критики. В ней он осуждает (как сам Толстой за несколько лет перед тем в

статье Что такое искусство?) излишне подробную манеру реалистов и хвалит

Толстого за то, что он ее бросил и не применял в только что вышедших

народных рассказах. Это характеризует справедливость Леонтьева-критика: он

осуждает стиль Войны и мира, хотя он согласен с философией романа и хвалит

стиль народных рассказов, хотя и ненавидит «Новое христианство».

В последние годы жизни Леонтьев опубликовал несколько фрагментов

своих воспоминаний, которые для читателя и есть самое интересное из его

произведений. Написаны они в той же взволнованной и нервной манере, что и

его политические эссе. Нервность стиля, живость рассказа и беспредельная