Чтение онлайн

наследников народничества Summa Theologiaeих учения. Михайловский

называл свой метод в социологии «субъективным»; это значило, что

социальные науки надлежит изучать не беспристрастно, как естественные, а с

точки зрения прогресса. Прогресс же для него означал счастье не большинства,

а всех и каждого, ибо человек – высшая и единственная ценность, и нельзя

жертвовать им ради общества. И именно социализм есть единственный

порядок, который будет способствовать как счастью всех, так и полному

расцвету каждого. Способ достижения прогресса – сознательные действия

индивидуумов, вдохновленных Верой и сознающих свой долг перед Народом.

31

Народничество в толковании Михайловского отличается от марксистского

социализма по двум пунктам – своей этической основой и верой в человека-

индивидуума. Оно ничего не знает ни о классовой морали, ни о суеверной вере

в марксовы законы эволюции.

Однако Михайловский писал не только социологические труды: он был

замечательным журналистом; и его полемические статьи (хотя, как это обычно

бывает с полемическими статьями, они не всегда справедливы) всегда блестящи

и остры. Он был также и критиком, и хотя, как и все критики того времени, в

критиковавшихся им писателях он обращал внимание только на «тенденцию» и

меру общественной пользы, он обладал великолепной критической

проницательностью. Уже в 1873 г. он сумел разглядеть в педагогических

статьях Толстого разрушительную и анархическую природу толстовского

учения и предсказать тот путь развития, на который он встанет после 1880 г.

( Десница и шуйца графа Льва Толстого). Критический шедевр Михайловского –

его очерк о Достоевском ( Жестокий талант, 1882). Он полон подавленной, но

несомненной враждебности к идеям и личности Достоевского, но с

удивительной точностью Михайловский, указывая на любовь Достоевского к

страдающим, увязывает это с его «садизмом». Он первый указал на значение

Записок из подполья, признав их центральное место в творчестве Достоевского.

6. КОНСЕРВАТОРЫ

В политической жизни радикалы оставались оппозицией. В литературе же

они были большинством, а оппозицией были, наоборот, сторонники

существующего порядка. Консервативные писатели имели значительное

влияние на правительство, но читателей у них было меньше, чем у радикалов.

Польское восстание 1863 года и особенно убийство Александра II в 1881 году

оттолкнуло большинство высших и средних классов от радикализма в

практической политике, и реакционная политика правительства Александра III

пользовалась в стране значительной поддержкой. Но этот консерватизм (как

часто происходит с консерватизмом) был последствием страха и инертности.

Тут не было интереса к идеям консерваторов. Мыслящие слои нации

оставались в большинстве своем радикалами и атеистами. И только крошечное

меньшинство среди мыслящих людей – правда, самые независимые,

оригинальные и искренние умы своего времени – отнеслось критически к

догмам агностицизма и демократии и обратилось к творческому воскрешению

христианских и национальных идей. Но независимая мысль вовсе не

интересовала публику – она предпочитала или радикализм, или радикализм,

разведенный водичкой, – и независимым писателям-консерваторам, таким как

Григорьев, Достоевский, Леонтьев, Розанов, приходилось бороться с общим

равнодушием и его последствиями – безработицей и нищетой. Только

Достоевскому удалось победить в этой борьбе. Рассчитывать на внимание

могли только киты политической прессы, представители одного из двух

основных консервативных течений. Этими двумя течениями были –

славянофилы, представляемые Аксаковым, и практичные правительственные

националисты, возглавлявшиеся Катковым. Иван Аксаков (1823–1886), сын

великого мемуариста, был последним представителем старого

идеалистического славянофильства сороковых годов. Он был блестящим и

смелым публицистом, имевшим огромное политическое влияние, в особенности

во время турецкого кризиса 1876–1878 годов. Но творцом идей он не был.

Катков (1818–1888) же и того меньше. Это был красноречивый и твердый в

своей позиции журналист, и его сила воли и точность целей нередко заставляли

правительство проводить более твердую политику, чем она была бы без

32

катковской поддержки. Но он был цепным псом реакции, а не ее философом.

Титул этот скорее заслуживал знаменитый Победоносцев (1827–1907), обер-

прокурор Синода в течение тридцати лет, имевший огромное политическое

влияние на Александра III и, в первые годы царствования, также и на Николая

II. Но его консерватизм был чисто негативный, происходивший из

глубочайшего неверия в какие бы то ни было реформы; продукт скептицизма,

не верящего в возможность рационального улучшения. В глубине души он был

нигилистом, считавшим, что существующий строй не хуже всякого другого и

что лучше поддерживать его всеми возможными средствами, нежели пускаться

в сомнительные эксперименты.

Но среди тех, кто был не так тесно связан с правительством и политикой,

были люди, защищавшие традиционные основы русского государства и Церкви

по другим, более достойным причинам. Из старых славянофилов,

романтических идеалистов, веривших во врожденное, Богом данное

превосходство русской нации и в великую ответственность, которую несет

Россия за этот опасный дар Провиденья, последним был Аксаков.

Славянофильство более позднего периода, более демократичное и менее