Чтение онлайн

порабощенностью материей и необходимостью. Эта вечная тема выражена в его стихах с

четкостью и изяществом, несколько напоминающим остроумие древних времен.

Собственно, остроумие есть главная черта поэзии Ходасевича, и его мистические стихи

обычно заканчиваются колкой эпиграммой. Эта манера очень действенна – его стихи

доходят до самых несклонных к поэзии читателей. Он внезапно стал популярен в 1919–

1920 гг., когда после перенесенных нечеловеческих страданий русские интеллигенты

больше обычного были открыты соблазну мистических настроений. Но даже такой не-

мистик (и не-поэт) как Горький считает Ходасевича величайшим из ныне живущих

русских поэтов. И если судить поэзию по нормам XVIII века, то Горький прав, ибо

Ходасевич величайший из живущих мастер поэтического остроумия. Несмотря на его

мистические верования, он классицист и стиль его – мастерское воскрешение форм и

манер Золотого пушкинского века.

147

Промежуточная глава II

Вторая революция

1

Великая война не слишком затронула русскую литературу. Русская

интеллигенция реагировала на нее не так, как образованные классы Германии,

Англии, Франции и Италии. Множеству литераторов Германии, Франции,

Англии и Италии, которые воевали или погибли на фронтах, русская литература

может противопоставить только одно имя – Гумилева. Национальный

либерализм, который проповедовал Струве и его друзья, способствовал

поднятию воинственного духа в тылу, но за малым исключением никого не

послал на фронт. Войну вел класс кадровых военных и тех, кто был

традиционно связан с ним. Прямое влияние войны на русскую литературу стало

ощущаться только тогда, когда молодые люди рождения 1895 года и

последующих, начавшие жизнь как солдаты, кадеты или добровольцы, осво -

бодились и смогли писать. Это произошло только в 1921 г., после окончания

гражданских войн. По своему отношению к войне интеллигенция разделилась

почти поровну на патриотов, равнодушных и пораженцев. Я упоминал уже об

усилиях Блока избежать мобилизации; Блок не был исключением. Поэтому нас

не должно удивлять, что война гораздо менее интересно отразилась в русской

литературе, чем в литературе западных стран. То немногое, что существует (за

исключением стихов Гумилева и того, что написали молодые писатели,

появившиеся после войны) написано военными корреспондентами, а не

солдатами.

Февральская революция 1917 г. поначалу вызвала всеобщий энтузиазм, но

вскоре развитие событий положило конец всякому патриотическому оптимизму.

Оптимистическая стадия революции почти не отразилась в русской литературе.

Растущий пессимизм, ощущение, что все кончено, с силой выразилось уже в

августе 1917 г. в ремизовском Слове о погибели Русской земли. Мемуаров о

1917 г. существует множество: немногие из них являются литературой, но

среди этих немногих такие замечательные вещи как Взвихренная РусьРемизова

и Фронт и революция(первая часть Сентиментального путешествия) Виктора

Шкловского.

Вдохновила революционную поэзию Октябрьская революция,

большевистская революция. Авторами величайших произведений,

вдохновленных ею, были не коммунисты, а мистики, очень мало общего

имевшие и с вождями, и с целями революции – Блок и Белый. Оба они в 1917–

1918 были тесно связаны с левыми эсерами; одним из вождей и теоретиков

этого движения был Иванов-Разумник, историк литературы, который и

придумал «скифскую» доктрину. «Скифы» были мистиче скими

революционерами, верившими в религиозную суть большевистской революции

и в очистительную силу разрушительных катаклизмов. Немало интеллигентов,

ничего общего не имевших с атеистическим оптимизмом Ленина,

приветствовали его революцию, охваченные духом самоубийственного экстаза.

Они надеялись и верили, что старый буржуазный мир, так бесполезно

нагородивший всю эту культуру, будет разрушен и новое человечество родится

к новой жизни на новой и голой земле. Они верили, что разрушение

материальных богатств, политического и экономического величия даст

большую свободу духа и что наступающая эпоха станет великой эпохой

духовной культуры – культуры вечности, по выражению Белого. Эти чувства

присутствуют в произведениях Блока, Белого, Гершензона, Волошина,

148

Ремизова, Ходасевича и других людей символистского поколения. Эти чувства

нарастали и распространялись в худшие годы голода, разрухи и террора.

В 1918–1920 гг. мистицизм был живым, как никогда. В Петербурге его центром

была «Вольфила», учрежденная Андреем Белым (Вольная философская

ассоциация), объединявшая принимающих большевизм и тех, кто отвергал

большевизм, но принимал новую эпоху – эпоху материального разрушения и

духовного созидания. Подобные чувства были распространены и среди

православного духовенства, которое, осуждая злую силу атеистического

коммунизма, готовилось к новой эре «примитивного христианства», когда

Церковь, преследуемая и преданная, воссияет ярче и более чистым

мистическим светом.

2

Русский большевизм есть ветвь русского марксизма и то, что характерно

для большевистской политической литературы, характерно для русской

марксистской литературы вообще. В целом это нелегкое чтение: все написано

на партийном жаргоне, который непонятен читателю, если сам он не

начитанный марксист. Это сплошной догматизм; авторитет тут играет гораздо