Чтение онлайн

то, как он ее подчеркивает, делает ощутимой. Достигает он этого, пользуясь

словами, полными различных противоречивых ассоциаций: великолепными,

вышедшими из употребления архаизмами, и словами ежедневного пользования,

еще не вошедшими в употребление в поэзии. Особенно любопытно перемешан

его синтаксис – риторические периоды борются с чисто разговорными

оборотами речи. Даже построены его стихотворения так, чтобы ощущалась

трудность, шероховатость формы: это ломаная линия, меняющая направление с

каждым поворотом строфы. Вспышки величественного красноречия особенно

полно звучат в такой своеобразной, неожиданной оправе. Красноречие его

действительно великолепно и, будучи основано на поэтическом языке и ритме,

не поддается переводу. Но, помимо всего этого, Мандельштам интереснейший

мыслитель; в его прозаических эссе (к сожалению, не собранных) заключены,

пожалуй, самые замечательные, непредвзятые и независимые высказывания,

когда-либо произнесенные по поводу современной русской цивилизации и

поэтического искусства. Когда они будут собраны, они составят книгу,

захватывающе интересную и для тех, кто изучает поэзию, и для тех, кто

изучает историю русской цивилизации.

4. Вульгаризаторы: Северянин

Символизм был аристократической поэзией, которая нравилась, в

конечном счете, только избранным. Поэзия Ахматовой более общеинтересна, но

если она не требует специальной подготовки, то все-таки требует более тонкой

чувствительности, чем у среднего читателя газет и посетителей кино. Но

читатели газет и посетители кино хотели и своей собственной поэзии, и

разрешенное символизмом расширение границ поэтического вкуса позволило

включить в пределы поэзии многое такое, чего не потерпели бы

«викторианцы». Наступил момент, когда вульгарность потребовала для себя

места на Парнасе и выпустила свою Декларацию прав в стихах Игоря

Северянина.

Северянин (псевдоним Игоря Васильевича Лотарева, род. 1887) назвал

себя футуристом (эгофутуристом), но с творческим движением русского

футуризма у него мало общего. Его поэзия – это идеализация вожделений

среднего горожанина, который мечтает об автомобилях, шампан ском,

159

роскошных ресторанах, нарядных женщинах и тонких духах. Оригинальность

Северянина в том, что он имел смелость представить все это в самой

неприкрыто-наивной форме и придать философии помощника парикмахера

осанку ницшеанского индивидуализма. У него был настоящий «песенный дар»

и немалая ритмическая изобретательность; неудивительно, что его стихи

приятно поразили пресыщенный вкус крупнейших символистов. Сологуб,

самый из них утонченный, написал восторженное предисловие к

северянинскому Громокипящему кубку(1912), а Брюсов увидел в нем лучшую

надежду русской поэзии. Какое-то время вся поэтическая Россия была

ослеплена и опьянена северянинскими ритмами. Правда, этот бум скоро

закончился, и Северянин сошел с авансцены. Но тем временем он покорил

массы и несколько лет его книги раскупались по всей России быстрее, чем

книги всех остальных поэтов. С настоящим футуризмом у него нет ничего

общего. Его притязания на футуризм основывались на любви к таким

современным вещам, как автомобили и палас-отели, а также на щедрой чеканке

новых слов – большая часть которых находилась в полной дисгармонии с духом

языка. Он очень любил вводить в свои стихи плохо переваренные французские

выражения из жаргона ресторанов и парикмахерских. Более поздние его книги

не имеют и тех достоинств, которые можно обнаружить в Громокипящем кубке,

и сегодня Северянин (который живет в Эстонии), по-видимому, забыт своими

прежними читателями.

Сначала словечко Северянина – эгофутуризм – собрало вокруг него группу

молодых поэтов, но те, кто были получше, вскоре отстали от своего вождя и

присоединились к одному из двух лагерей: акмеизму или подлинному

футуризму.

5. Марина Цветаева

В те года, когда главным предметом читательских восторгов была Анна

Ахматова, расцвели и получили признание многие поэтессы. У всех у них были

общие черты: они были чувствительны и монополизировали между собой

поэзию чувств. Наиболее заметными из этих дам были Мариэтта Шагинян

(род. 1888), армянка из Ростова, чья книжка Orientalia(1912), имевшая

большой успех, стремилась к «библейской» силе чувств и восточной смелости

красок; и Мария Моравская, соединявшая крайнюю сентиментальность с

интересными попытками учиться у современной частушки.

На гораздо более высоком поэтическом уровне стоит замечательно

оригинальный и свежий талант Марины Цветаевой, совершенно свободный

от сомнительных прелестей дамской поэзии. Цветаева – девичья фамилия

Марины Ивановны Эфрон (р. в Москве, с 1922 г. живет в Праге). Ее развитие

шло совершенно независимо от всяких школ и цехов, но представляет общую

тенденцию самой жизненной части современной русской поэзии – вырваться из

оков «тем» и «идей» в свободный мир форм.

Первая ее книга вышла в 1911 г. Было ясно, что книга написана

школьницей, но казалось, что она обещает что-то лучшее. Это обещание было

выполнено с лихвой.

За годы революции Цветаева не опубликовала ничего, но стихи,

написанные ею между 1916–1920 гг., ходили в рукописи по Москве и, когда

она (едва восстановилась книжная торговля) почти одновременно

напечатала несколько стихотворных сборников, они были восприняты как

откровение. Она стала сразу же одним из главных светочей на нашем