Чтение онлайн

более важную роль, чем свободное исследование – марксист верит в авторитеты

так же свято, как средневековый схоласт. Произведения Маркса, Энгельса и

(после его смерти) Ленина считаются непогрешимыми. Писания

ортодоксальных марксистов, таких как Каутский и Плеханов, уважаются, пока

они не впадают в ересь. Аргумент Маркса неоспорим, разве только оппоненту

удастся найти ему другое толкование. Тексты Маркса (а теперь это начинается

и с Лениным) интерпретируются на множество манеров, как когда-то Библия,

ибо не существует ничего достоверного, кроме Святого Писания. Из всей

большевистской литературы писания Ленина – самое интересное со всех точек

зрения. Ленин, безусловно, был великолепным оратором и в речах, и в своих

писаниях. Язык его сравнительно свободен от официального жаргона.

Изложение ясное. У него есть дар иронии и гениальное умение облекать свои

идеи, как и свои повороты и перевороты в политике, в оракулоподобные,

запоминающиеся формулировки. Его статьи – статьи человека действия. У него

есть ораторский темперамент, но нет литературной культуры, и его речи и

статьи не есть литература в том смысле, например, как речи Жореса. Троцкий в

своих писаниях – немногим более чем воодушевленный и ловкий полемист.

Стиль его – неряшливый, газетный, изуродованный обычным большевистским

жаргоном. Это русский язык только в самом широком смысле слова. Он

развлекался также и «литературной критикой» и в этом виде деятельности

проявил довольно либеральный для коммуниста образ мыслей. Но, как и всякий

большевистский официальный критик, он интересуется не литературной

ценностью произведения, а его педагогической полезностью для воспитания

пролетариата. Единственная разница между большевистскими критиками в том,

что некоторые, как Троцкий и Воронский, понимают воспитание в более

широком смысле, включая туда и некоторую общую культуру, а другие думают,

что оно должно сводиться к вколачиванию марксизма и «ленинизма».

Главный литератор большевистской олигархии – Луначарский, комиссар

просвещения. Но если на писаниях Ленина и Троцкого, что бы мы ни думали об

их литературных и философских заслугах, несомненно лежит отпечаток

могучей личности, то Луначарский, хотя он человек сравнительно более

высокой культуры и с литературными притязаниями, – не более, чем

третьесортный провинциальный школьный учитель с примесью журналиста.

Его проза по уровню ниже приличной журналистской прозы. Стихи же его

149

считались бы безнадежно плоскими и неумелыми даже во времена Надсона. Его

драмы – которые встретили в Англии такой необъяснимо хороший прием (во

всяком случае, со стороны прессы) – жалкие ребяческие аллегории самого

дурного и скучного сорта. Конечно, неумелость его стихов несколько теряется в

переводе, но даже и тут видна его полная неспособность сделать свои

персонажи живыми и надутая пустота его мнимо-глубокомысленного

символизма. Дистанция между БурейШекспира и самым худшим Андреевым

меньше, чем дистанция между худшим Андреевым и Луначарским. Но,

вероятно, к счастью для репутации Луначарского за границей, полная

бездарность так же непереводима, как и абсолютное совершенство.

С самого начала союзниками большевиков были футуристы, но отношение

большевиков к таким опасным друзьям было несколько подозрительным и

осторожным, хотя грандиозный успех Мистерии БуффМаяковского и его

замечательные достижения в политической сатире научили коммунистических

вождей его ценить. Но об этом, как и о крайне желанном и поощряемом

возникновении школы пролетарских поэтов, мы поговорим в главе,

посвященной современной поэзии.

3

Гражданская война, длившаяся почти ровно три года (с «Октябрьской», по

старому стилю, революции, которая произошла 7 ноября 1917 г., до падения

Врангеля в ноябре 1920 г.) повлияла на русскую жизнь гораздо больше и

глубже, чем Великая война. Бои шли почти на всей российской территории. Там

же, где их не было, всех молодых мужчин мобилизовали в Красную армию.

Кроме того, гражданская война была гораздо страшнее, чем война с Германией.

Белые, красные, зеленые – все проявляли неимоверную жестокость. Эпидемии

(девяносто процентов состава войск, дравшихся на юге России, переболело

тифом) и полная материальная разруха увеличивали ужасы войны. В литературе

гражданская война нашла широкое отражение и стала любимым материалом для

новой школы беллетристов. Мы говорим об этом в последней главе.

В результате поражения белых армий большое количество граждан России

оказалось за ее пределами. Надо считать, что политических беженцев или

эмигрантов было более миллиона, и так как среди них представители

образованных классов имелись в очень высокой пропорции, то совершенно

естественно возникла литература эмигрантов и для эмигрантов. С самого

1920 г. стали появляться русские издательства во всех временных и постоянных

центрах «Заграничной России»: Стокгольм, Берлин, Париж, Прага, Белград,

София, Варшава, Ревель, Харбин, Нью-Йорк – все внесли свою лепту в издание

русских книг. В 1922 г., когда Германия была самой дешевой страной Европы, в

Берлине был настоящий бум русского книгопечатания и там стали

публиковаться издания как для эмигрантского, так и для внутреннего

советского рынка.

Однако стабилизация марки и ужесточившаяся большевистская цензура,

которая фактически не впускает в Россию русских (и не только русских) книг,

напечатанных за границей, положили конец процветанию русских издателей в

Берлине. Только немногие удержались на поверхности. Теперь главным