Чтение онлайн

поэтическом небосклоне.

160

Пишет она много и, видимо, легко, что иногда отражается на уровне ее

стихов: среди них немало второстепенных и неряшливых.

Но она всегда оригинальна и ее голос не спутаешь ни с чьим другим.

По богатству ритмов мало кто ей равен. Особенно ей удаются ритмы

«стаккато», которые производят впечатление звука копыт несущейся

галопом лошади.

Ее поэзия – вся огонь, восторг, страсть; но она не сентиментальна и

даже не эмоциональна в истинном смысле.

Она «заражает» не тем, что выражает, а чистой силой движения. Сила

эта совершенно стихийна, потому что Цветаева не большой мастер, и

уровень ее творчества подвержен большим колебаниям. В худших стихах

она вымученно-претенциозна и невнятна. Но мало что так радует, как ее

короткие стихотворения, простые, прямые, полные дыхания. Сама природа

этой поэзии делает ее непереводимой. Кроме того, Цветаева очень русская

(хотя без следа мистицизма или религиозности), а в стихах ее постоянно звучат

отзвуки народных песен.

Единственная ее большая поэма, Царь-девица(1922), в этом смысле

настоящее чудо.

Кроме Блока в Двенадцатиникому никогда не удавалось сделать ничего

подобного с помощью русских песен: это изумительная фуга на народную тему

и, в отличие от поэмы великого поэта, она свободна от какого бы то ни было

мистицизма.

Поскольку Марина Цветаева жива (и даже хочется добавить: «живее

некуда»), то правило « aut bene aut nihil» к ней неприложимо и будет только

справедливо сказать, что ее проза – самая претенциозная, неряшливая,

истерическая и вообще самая плохая проза, когда-либо написанная на

русском языке.

6. «Крестьянские поэты» и имажинисты: Есенин

В 1912 г., когда символизм начал распадаться, а новые школы мало что

обещали, когда даже такие левиафаны, как Сологуб и Брюсов, объявляли Игоря

Северянина великим поэтом завтрашнего дня, внимание читающей публики

привлекла маленькая книжка стихов, носившая имя Николая Клюева. В ней

были отчетливо заметны следы влияния символистов, но еще больше в ней

было подлинно народных образов и преданий. Она дышала свежим духом

северных русских земель.Клюев оказался крестьянином с Онежского озера.

Прионежье больше всех других областей сохранило и прирастило старинные

сокровища: народную поэзию, художественные ремесла, деревянное зодчество

и древние обряды.

Поэзия Клюева была одухотворена культом народа. В ней соединилась

религиозная традиция с мистической революционностью.

В 1917 г., когда Иванов-Разумник проповедывал свои скифские теории, а

Блок и Белый были его последователями, вполне естественно, что Клюев, поэт

мистического народничества и революционности, был этими скифами

превознесен до небес. Некоторое время он и более молодой крестьянский поэт

Есенин казались главными светочами русской поэзии. Но с тех пор их слава как

поэтов мистического и революционного крестьянства поблекла, и пути их

разошлись.

Есенин отрекся от скифского знамени. Клюев возвратился к себе

домой, на Север и, напечатав сатиру на ренегата Есенина, замолк. Его

поэзия – выражение своеобразной религии, которая приемлет весь символизм и

161

обрядность народной веры, но отбрасывает ее религиозную субстанцию:

христианство заменяется культом народа и образы христианских святых

становятся священными не из-за тех, кого они изображают, но из-за тех, кто им

поклоняется.

Клюевская поэзия перегружена орнаментальностью, смелыми,

цветистыми метафорами и символизмом.

Несмотря на свое крестьянское происхождение, Клюев весь пропитан

традициями и перегружен веками культуры чуть ли не больше, чем все

остальные поэты.

Он старается дать большевистской революции мистическую

интерпретацию в том же духе и отождествить ее с древними религиозными

движениями русского народа. Одна из его самых характерных поэм – Ленин,

где он обнаруживает в коммунистическом вожде близость к религиозным

предводителям раскола, старообрядцам!

Второй крестьянский поэт, выдвинутый «скифами», – Сергей Есенин

(род. 1895). Он дитя южной Великороссии (Рязань), которая не обладала

древней архаической цивилизацией русского Севера и где крестьяне всегда

имели некоторую склонность к бродяжничеству, не были крепко связаны с

землей.

Скифская революционность Есенина была другого рода, чем клюев ская: у

Есенина нет интереса к религиозному символизму и обрядности; мистицизм его

поверхностен, и почти богохульные поэмы, которые он писал в 1917 и 1918

годах, – не больше, чем дань моде, свирепствовавшей среди запоздалых

символистов того времени.

Эти стихи, показавшиеся таким глубочайшим откровением доброму

Иванову-Разумнику (а потом и некоторым добрым европейцам-критикам), в

сущности ничто иное, как чистейшая застенчивая чепуха.

К счастью для Есенина его репутация не зависит от этих стихов.