Чтение онлайн

Во время Гражданской войны Архангельск был в подчинении Антанты, там господствовало правительство с белогвардейским направлением. Максим Леонов продолжал заниматься журналистской деятельностью. Когда Красная армия освободила Архангельск, Максим Леонов был арестован, осуждён, получил год принудительных работ. А Леонид Леонов ушёл к красным, как журналист находился на пропагандистской работе. После ухода из Красной армии начал заниматься литературной деятельностью, писал иногда стихи, но всерьёз увлёкся прозой, издал книжки «Петушихинский пролом» (1923), «Деревянная королева» (1923), «Туа-тамур» (1924), «Конец мелкого человека» (1924) в Издательстве братьев Сабашниковых, на дочери одного из них, Татьяне Михайловне Сабашниковой, был женат. И собирал материал о недавних событиях в деревне во время Гражданской войны, собираясь писать о противоречиях, конфликтах, раздорах в одной семье. Роман назывался «Барсуки», опубликован в журнале «Красная новь» (1924. № 6—8), отдельное издание романа вышло в Ленинграде в 1925 году, что сразу поставило имя Леонова в ряд ведущих русских писателей. Ещё в ноябре 1924 года Л. Леонов получил письмо от Максима Горького, узнавшего о публикации «Барсуков» и четырёх небольших книжечек, с приглашением печаться в его берлинском «аполитическом» журнале «Беседа». Л. Леонов послал Горькому роман «Барсуки» и сборник «Рассказы» (М.; Л.: Госиздат, 1926) с тёплыми дарственными надписями.

А.М. Горький сразу выделил Л.М. Леонова как большого русского писателя, особенно его роман «Барсуки». Действие романа происходит в тяжёлое послереволюционное время, в 1920—1921 годах, когда революция вроде бы победила, но возникли экономические и продовольственные трудности, голод поразил многие области России, и правительство вынуждено было послать продовольственные отряды в хлебные районы России. Крестьяне, недовольные продразвёрсткой, поднимают мятеж. Мятеж возглавил Семён Рахлеев, на подавление мятежа был послан большевик «товарищ Антон», Павел Рахлеев. Так в этот критический для революции момент столкнулись два брата, вышедшие из одной деревни, но один так и остался деревенским по образу своих мыслей и поведению, а другой стал городским, прошёл школу революционной борьбы, выбился в красные командиры. Л. Леонов внимательно проследил внутренний мир двоих братьев, занявших противоположные стороны в борьбе. Вместе с тем в романе полнокровно показаны и город и деревня, Семён был приказчиком у купца, а Павел стал рабочим. Так определились их жизненные дороги, их конфликты и противоречия, которые писатель раскрывает безжалостным пером.

Леонов в это время очень много работает: ему заказали пьесу по роману «Барсуки» (премьера спектакля состоялась в Театре имени Евг. Вахтангова 22 сентября 1927 года), написал повесть «Провинциальная история» (Новый мир. 1928. № 1), закончил новый роман «Вор» (Красная новь. 1927. № 2—7), пишет новую пьесу «Унтиловск» (Новый мир. 1928. № 3; премьера спектакля «Унтиловск» состоялась 17 февраля 1928 года на сцене МХАТа).

«В те сроки без отрыву сидел за столом, – писал Леонов в декабре 1927 года Горькому, – по-азиатски, по 12 часов в день – работал. Я свиреп в такие сроки и жесток к ближним: кроме листа бумаги перед собой, я ничего не вижу. Я заболеваю темой и, пока не отшелушусь от неё, не имею воли побороть себя и угрызения совести моей. Может быть, в наше время это и правильно. Я всё время больше (хотя и тоже с запозданием!) прихожу к мысли, что теперь время работы с большой буквы. Работать надо, делать вещи, пирамиды, мосты и всё прочее, что может поглотить у человечества скопившуюся силу. России пора перестать страдать и ныть, а нужно жить, дышать и работать много и метко. И это неспроста, что история выставила на арену людей грубых, трезвых, сильных, разбивших вдрызг вековую нашу дребедень (я говорю об мятущейся от века русской душе) и вколотивших в неё толстую сваю под неизвестное покуда, но, по-видимому, основательное здание, судя по свае. В повести, написанной мною, не совсем развито это положение, но в пьесе непременно разовью. Мучительно, страшно, но как необходимо нам такое вот исцеление от «мечты напрасной» (помните, в «Унтиловске» расстрига говорит об ней) и прозрение для того, чтобы увидеть мир реальный, жестокий, земной, как он есть на деле…» (Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М., 1963. С. 252).

Как только вышел отдельным изданием роман «Вор» (М.; Л.: Госиздат, 1928), Леонов тут же послал его А.М. Горькому, который высоко отозвался о романе. О романе высказались многие критики разных направлений. С программной статьёй «Проблема живого человека в современной литературе и «Вор» Леонида Леонова» выступил известный критик РАППа В. Ермилов: «Вор» не где-то на гранях литературы, он движется не по боковым её линиям. «Вор» – в том центральном, узловом пункте, куда, как в Рим, ведут все дороги, где перекрещиваются все вопросы, стоящие перед современной литературой. Таким узловым пунктом является проблема живого человека в литературе – того реального, с плотью и кровью, с грузом тысячелетних страданий, с сомнениями и муками, с бешеным стремлением к счастью, живого человека, начавшего жить на перекрёстке двух эпох, принёсшего в новую эпоху вековое наследие отцов, дедов и прадедов, часто не выдерживающего перенагрузки эпохи, – того живого человека, которого пытается показать в своём романе Леонид Леонов» (На литературном посту. 1927. № 5—6. С. 65). С полемической статьёй о романе «Вор» выступил критик «Перевала» Абрам Лежнев: «Намерение автора пробивается довольно отчётливо, это стремление показать «большого» человека, запутавшегося в противоречиях эпохи. Леонов указывает и на причину, по которой его большой человек запутался: недостаток культуры. Даже в такой трактовке в «Воре» – мало похожего на то, что нашёл в нём Ермилов. Но мы никак не можем признать в Мите Векшине большого человека. Мы вглядываемся в его лицо, сведённое судорогой вечного патетического страдания, и перед нами встают черты хорошо нам знакомого по прежним вещам «мелкого человека», этого центрального образа леоновского творчества. В Мите говорят все старые голоса: от Бурыги и Егорушки до Лихарева. Он надломлен, надорван, и его надрыв отдаёт достоевщиной и психопатологией, он занят устроением своего душевного хозяйства, он замкнут в себе, он корчится под колёсами истории. И мы должны верить, что этот человек, загнанный во мрак душевного подполья, и есть тот «живой», «новый» и проч., и проч. Человек, которого ищет наша литература!» (Лежнев А. Разговор в сердцах. М., 1930. С. 147—148).

На поток критических высказываний Л. Леонов вскоре ответил: «Вопрос психологического анализа – вопрос очень сложный. Я лично думаю, что нельзя заменить психологию рефлексологией. Пока будет жив человек, он будет как-то по-своему, индивидуально переживать, чувствовать, ощущать. Анализ этих переживаний для писателя не только закономерен, но и необходим. Он даёт ключ для понимания человеческой сущности» (Литературная газета. 1930. 24 сентября).

Деревенский мужик Николай Заварихин с первых страниц понимает, что Москва – город не простой, он по-простецки оставил багаж плачущей девушке, а вернулся – ни девушки, ни багажа не оказалось на месте. Точно так же произошло и в кабаке, где собиралось «дно» Благуши, в том числе и Митька Векшин, он захотел «блеснуть» богатством, но ничего из этого не получилось: у собравшихся в кабаке свои порядки и свои законы. Один за за другим появляются персонажи: дядя Николая Емельян Пухов, прозванный Пчховым, писатель Фирсов, собирающий материалы; в пивной Николай увидел чуть ли не всех действующих лиц романа, всю «залётную гулящую публику»: пышная красавица-певица, половой Алексей, скромный Митька, бывший помещик Манюкин, вот вошла сестра Митьки, артистка цирка, Николка сразу захотел с ней познакомиться… Потом Фирсов расспрашивает Митьку, Чикилёва, появляется Маша Вьюга, Зинка… читатель узнает биографию Митьки Векшина, он рабочий, затем – красный командир, потом «медвежатник»… Так драматично, весело и непринуждённо развивались трагические события, раскрывались характеры удивительного «дна» Москвы. Во время милицейской облавы Машка Вьюга вовлекла в свои объятия писателя Фирсова, дескать, любовники, Фирсов готов продолжать эти объятия и после облавы, но Манька тут же пресекла его попытки: «Ну, чем, тетеря, чем ты можешь меня прельстить?.. ни золота на тебе, ни чина. Что ты умеешь, кроме своих глупых писаний?» (Леонов Л. Вор. М., 2010. С. 192—193). У Николки Заварзина с Татьяной, артисткой цирка, которая почувствовала в нём мощь и силу, отношения наладились мгновенно, он взял бричку, отвёз Татьяну в лес, пошли гулять, а тут всё и произошло. Заварзин ремонтирует квартиру для совместной жизни. Татьяна предлагает ему деньги для предприятия, а он обещает платить ей проценты с этого долга: «Как мог ты о процентах заговорить, когда я всю себя без остатка тебе предала?» – «Расчёт дружбы не портит…» И вдруг, в бессознательном расчёте на грубое и действенное средство, привлёк её к себе… Было что-то бесконечно кощунственное в этой властной, стремительной ласке почти рядом с мёртвой девочкой за стенкой, но больше нигде вокруг спасенья не было» (Там же. С. 267). Татьяна решила уходить из цирка, но не получила поддержки от друзей и знакомых. Как-то Татьяна рассказала о Векшине такое, что это неожиданно сняло с его образа романтический ореол. А когда Векшин появляется на одном из торжеств, все сразу почувствовали, что он чем-то болен. И Фирсов предлагает свою разгадку этой болезни. Векшину всё время приходят ночью призраки тех, кого он сгубил во время Гражданской войны, не те, с кем схватился в равном бою, а те, кто был повержен его бессовестной злобой, одному из пленных офицеров он отрубил полруки… Вот они-то и приходят по ночам. За честными деньгами он пришёл к Саньке Велосипеду и видит, как корчится бывший его вестовой от жадности, но всё-таки деньги дал. А потом Векшин пришёл к Пчхову и признался в том, что он болен, и в своем доверительном разговоре они выяснили причины этой болезни. «На самом же деле Векшин в тот раз ко Пчхову вовсе не заходил… а… плутал по городу» (Там же. С. 368). Всё это придумал Фирсов в своей повести о Векшине, который с середины повести становился «почти ненавистной автору личностью»: «Он был вор и отребье своего класса, в походе таких, как он, п у с к а л и в р а с х о д без суда» (Там же. С. 369).

Для многих персонажей романа действие закончилось трагически: погибла артистка цирка Татьяна, заболела Машка Вьюга, рассыпалась фронтовая дружба Векшина и Саньки…

«Несмотря на бесспорный успех романа, – писал Олег Михайлов, – несмотря на отзывы Горького, писавшего о «Воре» и Ромену Роллану, и Стефану Цвейгу, несмотря на то, что роман, как видно, имел определённый – и очень высокий – литературный успех, Леонов через тридцать лет сел за стол и основательно переделал произведение. Летом 1957 года он приступает к переработке «Вора»; новая, вторая редакция завершена лишь в середине 1959 года. В беседе с корреспондентом «Вечерней Москвы» Леонов сообщил:

«В собрание моих сочинений не вошло одно из ранних произведений – роман «Вор», рисующий некоторые явления нэпа. Я всегда помнил о стилевых недостатках и промахах этого романа, который был начат 34 года назад… Мне захотелось уточнить, углубить идею и действие произведения, не нарушая притом сюжетной канвы.

Делать это оказалось трудно. Я думал управиться с этим делом в три недели, а вот сижу над ним уже больше года: фактически потребовалось многое переписать и написать заново. То обстоятельство, что один из персонажей романа является литератором, позволит мне теперь показать писательскую лабораторию на более расширенном опыте, – пишу-то я уже сорок лет.

Может быть, и не удастся сохранить в романе молодую наивность той давней поры… Зато, мне хочется надеяться, роман приобретёт некоторые новые качества, которых у него не было в первой редакции!» (Вечерняя Москва. 1958. 4 октября).

«Вор» в его двух редакциях являет нам пример подвижнической работы большого художника, который возвращается к своему произведению, оттачивая его и добиваясь предельного совершенства» (Леонов Л. Вор. С. 631—632, 634).

Накануне 30-х годов в писательских союзах, по предложению ВКП(б), заговорили о необходимости писать произведения на острую рабочую или сельскохозяйственную тему, повсюду началось строительство заводов и фабрик, началась коллективизация. Л. Леонов поехал в самую глушь, «в Муромские леса людей глядеть», как писал он Горькому 10 января 1928 года (Горький и советские писатели. С. 255), здесь намечалось строительство Балахнинского бумажного комбината. С трудом преодолевая устоявшийся крестьянский быт и суверия, преодолевая веру в монашескую праведность и всесилие, комбинат во главе с Иваном Абрамовичем Увадьевым был построен в кратчайшие сроки. Работая над романом, Леонов не сдерживал себя в описании недостатков при строительстве и излишнем поклонении Увадьеву. Игумен скита несколько раз кланяется Увадьеву, чувствуя в нём начальника.

«– Вы не кланяйтесь, не становой… не люблю.

– Не тебе, а высокому облику, что тебе на подержание дан, поклоняюсь!» (Леонов Л.М. Собр. соч.: В 6 т. М., 1953—1955. С. 11).

И сколько небывалых трудностей приходится преодолевать и начальнику, и инженерам, и строителям: «Рабочие ютились в дырявых сараях в дальнем горелом углу деревни, и убогим очагам не под силу было бороться с весенними холодами. Такие же лапотники, они жаловались на здешних мужиков, которые, вопреки устоявшейся славе сотинского гостеприимства, драли и за молоко и за угол, а вначале приняли чуть ли не в колья. Пока не обсохла апрельская хлябь, работы велись замедленно; ветку успели провести всего на три километра из одиннадцати, назначенных по плану; грунтовая дорога двигалась не быстрей. Не обходилось и без российских приключений; в Благовещенье ходили молодые рабочие в Шоноху и угощались в складчину у прославленных тамошних шинкарей, угощались до ночи, а утром уронили с насыпи подсобный паровичок, подвозивший материалы. Когда добрался туда Увадьев, человек тридцать, стоя по щиколотку в ростепельной жиже, вытягивали на канатах злосчастную машину, но той уже полюбилась покойная сотинская грязь. Тогда люди усердно материли её, как бы стараясь пристыдить, а потом долго, зябкими на ветру голосами пели вековечную «Дубинушку»; пели уже полтора суток, – достаточный срок, чтобы убаюкать и не такое» (Там же. С. 44—45). Персонажей в романе много, тут и председатель, тут и Егор Мокроносов, тут и Геласий, тут и Вассиан, тут и Сергей Потёмкин, заказавший эскизный проект небольшого бумажного предприятия, тут и Жеглов, у которого Потёмкин познакомился с Увадьевым из Бумдрева. Строительство заканчивалось. Увадьев предстал перед комиссией, ему так хотелось сдать комбинат своему заместителю, а на комиссии его спрашивают: «У нас составилось впечатление, что завоеванье социализма стало для вас завоеваньем женщины…» (Там же. С. 258), и ему показали фотографию, где он стоит с машинисткой Зоей, а он-то испугался, будто скажут о Сузанне. Так раскручивался сюжет романа «Соть». В конце романа Увадьев сидит на берегу реки, а вдали светятся огни Сотьстроя. Роман «Соть», написанный в 1928—1929 годах, опубликован в 1930 году.

В начале 1930 года по командировке Госиздата, «Известий», Наркомпроса Туркменистана из Москвы выехала бригада писателей в составе Вс. Иванова, П. Павленко, В. Луговского, Г. Санникова и Л. Леонова для знакомства с республикой, с культурой, с земледелием. Был подготовлен коллективный сборник «Туркменистан весной» (М., 1932), а одновременно с этим Л. Леонов написал повесть «Саранча» (1930).

13 октября 1930 года Горький писал Леонову:

«…вчера прочитал «Соть», очень обрадован – превосходная книга! Такой широкий, смелый шаг вперёд и – очень далеко вперёд от «Вора», книги, кою тоже весьма высоко ценю.

Анафемски хорош язык, такой «кондово» русский, яркий, басовитый, особенно – там, где вы разыгрываете тему «стихии», напоминая таких музыкантов, как Бетховен и Бах, не преувеличиваю, ибо – так воспринял, так гудит в «ушах души»… Имею право думать и утверждать, что «Соть» – самое удачное вторжение подлинного искусства в подлинную действительность и что, если талантливая молодёжь внимательно прочитает эту книгу, она – молодёжь – должна будет понять, как надо пользоваться материалом текущего дня, для того чтоб созидать из этого материала монумент текущему дню» (Т. 30. С. 186). В связи с этим хочется также напомнить читателям интересную мысль, высказанную Леоновым Горькому 21 октября 1930 года: «Мы в очень трудное время живём. Перестройка идёт такая, каких с самого Иеремии не бывало. (Иеремия тут со смыслом!) Всё вокруг трещит, в ушах гуд стоит, и немудрено, что в Вольском уезде, говорят, 65% мужиков страдают сердечными болезнями. Нам уж теперь отступления нет… и вот в этом пункте – о литературе. Время опасное, и о многом нельзя, хотят – чтоб о соцсоревновании, о встречном промфинплане и т. д. Ведь все это вещи – только маневрирование большого корабля. Не то нужно в нашей литературе. Есть особая (тут я очень неточно, ибо ещё не продумал) литературная философия людей, явлений, событий. В некоем величественном ряду стоят – Дант, Аттила, Робеспьер, Наполеон (я о типах!), теперь сюда встал исторически – новый человек, пролетарий ли? Не знаю, новый, это главное. Конечно, истоки в пролетариате… Я помню один разговор с вами, в Сорренто: «А вы будьте художником! (я тогда выл по какому-то невразумительному поводу). Правильно и даже очень, но быть только художником – это значит писать очень (порою!) неприглядный пейзаж действительности. Сейчас главное – хотеть, желать, делать что-то литературой. Ведь не то же главное, что брюк в продаже нет или что фининспектор нашего брата описывает. Итоги нужно делать, и жаль, что никто не понимает этого из тех, кто это понимать обязан…» (Горький и советские писатели. С. 256—257).