Чтение онлайн

Родился в селе Пителино Рязанской губернии в крестьянской по происхождению семье. «Дед мой Иван Можаев был астраханским лоцманом, отец до революции тоже ходил на пароходах и шхунах, готовясь в лоцманы, – писал Борис Можаев в статье «Как же нам жить?». – Да и вырастал я в рязанском селе не только без деда, но и без отца. Дед умер ещё в начале века, а отец мой был посажен в тюрьму в мае 1935 года НКВД, пошёл, как говорят, «по линии врага народа», там в заключении он и погиб. А в 1990 году был «реабилитирован» с публикацией большого списка бывших «врагов народа» в пителинской районной газете. А было в том списке почти триста человек, и все из одного района. Среди них и отец мой, и дядя – Максим Можаев…» (Дон. 1995. № 4. С. 234—235). Пителинское восстание против насильственной коллективизации произошло в начале 30-х годов, были наказы, письма, руководители. Силами НКВД восстание было подавлено, участники его были отправлены в лагеря. Отсюда – число.

Во время войны служил во флоте на Дальнем Востоке, поступил в Высшее инженерно-техническое училище ВМС в Ленинграде, получил звание морского офицера и был отправлен на службу снова на Дальний Восток. Во время службы занимался журналистикой, писал в местных газетах репортажи и очерки. Собрал и издал «Удэгейские сказки» (1955). Но постоянно занимался серьёзными проблемами сельского хозяйства – столько здесь было путаного, неиспользованного, непродуманного, а какие огромные возможности сулила земля… Деревенская тема полностью поглотила писателя.

Повесть «Полюшко-поле» Борис Можаев принёс в издательство «Советский писатель», повесть была прочитана редактором и рекомендована к печати, но это был лишь первый этап, рецензенты и редакторы бились над тем, чтобы издать книгу. Но её рецензировали не только коллеги-писатели, высказавшие немало дельных замечаний, в издательстве возникали сомнения, а следует ли издавать спорные предложения писателя по сельскому хозяйству, ЦК партии ещё не решил, а писатель уже предлагает, потому-то посылали на рецензию и в Министерство сельского хозяйства, и в другие контролирующие организации. А ведь Борис Можаев родился в селе, хорошо знает труд земледельца, на его памяти происходила коллективизация, он помнил Пителинское восстание крестьян в 1930 году и его разгром чекистами.

Повесть о том, как в таёжном селе Переваловское в колхозе замерзло 30 гектаров отменной картошки. Много трудов положили колхозники, чтобы вырастить такой урожай, а приехали уполномоченный райкома Бобриков и директор МТС и вспахали 30 гектаров картошки, «только поспевай собирать», – сказал директор, а Бобриков пообещал: «Шефы приедут, помогут». «Распахали, а шефов нет», – рассказывал позже бригадир Егор Иванович Никитин секретарю райкома Песцову. – Тут и ударил мороз. Бобриков сел да уехал. А колхоз без картошки остался» (Можаев Б.А. Собр. соч.: В 4 т. М., 1989. Т. 1. С. 191). С этого печального эпизода и начались раздумья опытного колхозника и бригадира Никитина. Дела в колхозе ведутся от указания райкома до следующего указания – то отводи лучшие земли и засевай кукурузу, то приедет вот такой уполномоченный райкома, как Бобриков, и приказывает делать так, как совесть хозяина не велит, а ты делай: «Давно уж он понял, что в колхозе у них не та пружина работает: и начальства много, и стараются вроде, а всё вхолостую крутится. Мужик сам по себе, а земля сама по себе. А ведь мужик и земля, как жернова, должны быть впритирку. Тогда и помол будет» (Там же. С. 192). Бригадир Никитин предложил правлению колхоза выделить ему 200 гектаров на кукурузу и картошку, он сам хороший хозяин да два сына, всей семьёй, как колхозное звено будут работать и полностью отвечать за рентабельность своего хозяйствования. И на правлении утвердили не только звено Никитина, но и другие звенья. Так возникла новая форма колхозного бытия. Звенья стали хозяевами и земли, и тракторов, лишь работай. И события развивались стремительно, собрания, решения, горячая работа… В райкоме о колхозных делах беседуют два секретаря, Стогов и Песцов. «А на кой чёрт мы в поле лезем?» – с горечью спрашивает Песцов. А в итоге их беседы, делает вывод писатель, Стогов поучает младшего, что партийные работники, как часовые, должны соблюдать дисциплину, должны соблюдать плановые цифры: «Это не рабство, Матвей, а дисциплина. Контроль и дисциплина – вот два кита, на которых держится государство». – «Поймите, Василий Петрович, люди уже по горло сыты от подобных логических фигур. Им нужна самостоятельность» (Там же. С. 258). В хозяйстве пошли неудачи, «захолонула» кукуруза, которую из райкома потребовали «сеять пораньше», между Никитиным и председателем колхоза Волгиным возникли конфликты. Волгин горько размышляет: «И до чего ж у меня тяжёлая жизнь наступила, – прямо как в тиски я зажатый. И всё-то у меня расписано, всё распланировано. Хочешь не хочешь, а делай. И всем угодить надо. А как? Продать – не смей. Купить – опять не смей. Сей то-то, тогда то… Тут поневоле запьёшь» (Там же. С. 265). Новые формы не прижились в колхозе, Сырцова не избрали председателем колхоза, остался Волгин, всё осталось по-прежнему. Трагедия колхозной жизни продолжалась и в 1963 году, в последний год правления Хрущёва. Вот эти острые проблемы повесть надолго задержали в цензуре и в издательстве. Книга с трудом вышла (1965), хотя и с просчётами, их заметили и Евгений Носов, и Василий Белов, и Виктор Астафьев.

Радостно было узнать, что журнал «Новый мир» опубликовал повесть Б. Можаева «Из жизни Фёдора Кузькина» (1966. № 7), в которой автор глубоко раскрыл противоречия сельской жизни, бедственное положение работящего крестьянина, неспособного прокормить свою семью. Фёдор Кузькин вместе с женой заработали 840 палочек-трудодней, а получили за работу 60 килограммов гречихи. «Как жить? «Чудно теперь платят, – думал Фомич. – Раньше хоть поровну всем давали на трудодень… А теперь – бригадиру оклад больше тысячи, учетчикам да заведующим всяким опять деньги дают, а которые в поле ходят или вот, как я, на посылках, – этим шиш. Кто чего достанет…» (Там же. Т. 3. С. 9). Кузькин – инвалид Великой Отечественной войны, «у него на правой руке два пальца от войны осталось. Не ладонь, а клешня». Б. Можаев записал рассказ Кузькина о своей жизни в тетрадку в 1956 году, а действие в повести начинается осенью 1953 года. После объединения двух колхозов правдивый и острый характер Кузькина поссорил его с новым председателем Гузёнковым. «Был он человеком важным, внушительных размеров и знаменитым на весь район. Кажется, все районные конторы по очереди возглавлял. Гузёнков – и председателем райпотребсоюза был, и заведующим заготскота, и даже директором комбината бытового обслуживания…» Прудковские колхозники ввалились к нему в кабинет гурьбой. Выгнал всех, входили в кабинет по одному, сам сидит, а входящий стоит. Тут и не сдержался Фёдор Фомич, съязвил. Председателю донесли, и тяжкая выпала доля словоохотливому Кузькину. «Словом, обложил председатель Живого, как борзятник русака. Сколько ни беги, а конец один – выдохнешься и упадешь…» (Там же. С. 11). Кузькин решил уйти из колхоза, получит паспорт, куда-нибудь устроится на работу. Но система была отлажена до совершенства. В развитие сюжета вводятся все новые лица. Дед Филат, потеряв двоих сыновей во время войны, как колхозник не имел пенсии, подрабатывал на жизнь чем мог. Мастерил зимой салазки, а летом плёл корзины. Но началась борьба с браконьерами и лодырями. Приехали представители района и забрали наработанное дедом Филатом. Уговорил Кузькина вместе с ним косить делянки, какие выдавал колхоз за сданных телят, трактора там не пустишь, ножи у косилки порвёт, вот и отдавали делянки Кузькину. Фёдор Фомич в душе протестовал против деда Филата, но потом одумался: «Ему ведь тоже кормиться надо» (Там же. С. 20). Вроде бы Кузькин ушёл из колхоза, не хочет задаром работать, но Гузёнков думает по-другому: «Так просто из колхоза не уходят. Мы тебя вычистим, дадим твёрдое задание и выбросим из села вместе с потрохами. Чтоб другим неповадно было…» Так и сделали под напором «важного» председателя.

Фёдору Кузькину прислали повестку из райисполкома. Пошёл он в слякотную погоду, накрывшись мешком, явился в райисполком в таком наряде, секретарша огорчена, кричит на него, а ему всё нипочём. Принял его председатель райисполкома Мотяков холодно, его любимая поговорка: «Рога ломать будем! Враз и навсегда…» Тут и разгорелся спор между двумя сторонами: вольнолюбивым Кузькиным и отъявленным бюрократом Мотяковым. Каждый высказывает свои соображения, но холодный приём в райисполкоме не пугает Кузькина. Так и начались его бесконечные конфликты с колхозом: отобрали огород, который якобы не принадлежал Кузькину, состоялся суд, на котором предстали всё новые лица, решение суда в пользу Кузькина, потом ещё и ещё конфликты, приезжали из обкома, обследовали его хозяйство, но потом наступили добрые времена, обком помог несчастному, но не унывающему Фёдору Кузькину.

Борис Можаев повидал героя своей повести. «В точности получилось, – сказал Фёдор Фомич. – Только конец неинтересный. Хочешь расскажу, что дальше? Дальше полегче пошло… Моей жизни на целый роман хватит…» (Там же. С. 127). Повесть вышла в сборнике «Лесная дорога» (1973) под названием «Живой». Режиссёр Ю. Любимов сделал инсценировку по повести, поставил спектакль, Б. Можаев бывал на репетициях, но руководство КПСС запретило показывать постановку. И только в 1989 году спектакль дошёл до зрителя.

Б.А. Можаев был на редкость интересным человеком, ярким рассказчиком и юмористом, он встречался и дружил с колхозниками, охотниками, агрономами, сплавщиками леса, художниками, милиционерами, которые и становились героями его рассказов и повестей.

В повести «Падение лесного короля» (1975) действие начинается с того, что следователя районной милиции капитана Конькова «ни свет ни заря» вызвали в прокуратуру и дали указание – расследовать коллективную драку, в ходе которой избили бригадира Чубатова, «лесного короля». Коньков знал его, он сам не одну потасовку устраивал, девок с ума сводил, возьмёт гитару, запоет превосходным голосом. «Романтик, а по-моему, бродяга», – припечатал о Чубатове капитан милиции Коньков, сам в жизни испытавший много сложных перемен, так и оставшийся к сорока годам капитаном в глухом таёжном краю. Коньков расследовал сложное дело, в которое оказались втянуты не только сам Чубатов, но и его любовница Дарья, её бывший муж, заведующий лесным складом Боборыкин, бригада лесорубов, все они оказались в связке – работали, а 2 тысячи кубометров заготовленного леса выше Красного переката сели на мель, рабочие остались без зарплаты, пока плоты не придут по назначению. Вот и избили бригадира Чубатова, который непременно хотел загрузить плоты до 2 тысяч. А можно было отправить хотя бы тысячу кубометров. Вот и вся драматическая ситуация, которую расследует капитан Коньков. И тут возникают столкновения характеров и интересов. У Чубатова вместо документов одни расписки от руки, раньше их принимали за документы, а теперь не принимают. Завели уголовное дело, арестовали Чубатова, как только он пришёл в себя. Отстранили капитана Конькова, но на помощь ему приходит партийный начальник, который это дело направляет в правильную сторону. Снова, как и в повести «Живой», выручает присутствие доброго и незаменимого секретаря райкома Всеволода Николаевича, который и решает эту конфликтную ситуацию. Капитан Коньков продолжает своё расследование, выявляя много недостатков в лесном хозяйстве.

В 1976 году Борис Можаев издал первую книгу романа «Мужики и бабы» о крестьянах 20-х годов (сентябрь 1972 – июнь 1973), а в 1987 году издал вторую книгу романа о 30-х годах, о колхозах и раскулачивании (ноябрь 1978 – март 1980). В первой книге ещё вроде бы ничто не сулило драматических событий. Ну что такого произошло у Андрея Ивановича Бородина? Угнали кобылу, да не простую, а уникальную, редкой красоты: «Рыжая кобыла, прозванная Весёлкой, была опорой и отрадой Андрея Ивановича. Высокая, подтянутая как струна, за холку схватишь – звенит… Украли гордость его и славу…» (Там же. С. 294—295). И начались поиски кобылы. Андрей Иванович спрашивает про Васю Белоногого, но он уже с 22-го года не промышляет лошадьми. Так один за другим входят в роман действующие лица, со своим характером, со своими устремлениями. Возвышаев, председатель РИКа, блюститель в политике «линии главного направления», «строительства новой социалистической деревни», «ликвидация кулачества как класса».

Возвышаев указывает Кадыкову, председателю артели, что в его артели укрепились «зажиточные элементы» Успенский и Алдонин. Кадыков возражает: Успенский и Алдонин артель создавали. Но для Возвышаева – это не указ: Успенский – сын попа, «человек религиозного культа», предлагает Успенского «рассматривать как скрытый элемент» и освободить его от должности счетовода. Только что был раскритикован Бухарин с его «правым уклоном», вот и все участники начавшегося процесса, в том числе и Кадыков, страдают «правым уклоном», а Успенский и Алдонин организовали артель «с целью личного обогащения и маскировки» (Там же. С. 353).

Так элементарно и примитивно развиваются события в Тиханове, одной из деревень Рязанской губернии. И как правило, процессом крестьянского переустройства командуют вот такие же примитивные и элементарно образованные люди, усвоившие несколько партийных лозунгов и действующие без учёта нравственных правил православного бытия. Таким оказался и Сенечка Зенин, увидевший, как на его глазах возвысился Тяпин: «Превратился из Митьки-Сверчка в Митрофана Ефимовича» (Там же. С. 573). Сенечка Зенин оказался таким же, как и Возвышаев, он поймал момент выдвижения себя в лидеры хотя бы своего села и полностью потрафил своим угодническим характером («Сенечка хоть и присел в кресло, но на самый краешек, да ещё подавшись туловищем к Возвышаеву, как бы подчёркивая всем существом своим, что не беседовать на равных он пришёл сюда, а выслушать дельный совет, в любую минуту может встать и двинуться в том направлении, куда ему укажут» (Там же. С. 575), и, увидев его готовность всё исполнить, Возвышаев продиктовал ему необходимые действия – подготовить список обложенцев для индивидуального налога. И началось… Зенин составляет списки, присутствует на заседаниях райкома партии, вступает в полемику с опытными коммунистами, выявляет свою готовность опережать события. Озимов, Акимов, Мария Обухова возражают против насильственных мер против крестьян, но Возвышаев и Зенин готовы к любым насильственным мерам. Во второй книге романа действие начинается в середине и конце 1929 года, Сталин назвал этот год «годом великого перелома», вопрос о коллективизации уже поставлен на очередь дня, но в райкомах и обкомах неожиданно заговорили о стопроцентной насильственной коллективизации, не считаясь с мнением крестьянства, очень хорошо, что добровольно, но не вступившие – враги советской власти, враги народа. Так и разворачиваются события в селе Тиханове, во всем районе.