Чтение онлайн

Незадолго до смерти, как свидетельствует «Сокровенное сказание» Рашид-ад-Дина, Чингисхан собрал своих полководцев и спросил, в чём заключается высшая радость и наслаждение мужчины, все они ответили – в соколиной охоте: «Тогда Чингиз-хан соизволил сказать: «Вы не хорошо сказали! Величайшее наслаждение и удовольствие для мужа состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага, вырвать его с корнем и захватить всё, что тот имеет, заставить его замужних женщин рыдать и обливаться слезами; в том, чтобы сесть на его хорошего хода с гладкими крупами меринов, в том, чтобы превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их разноцветные ланиты и целовать их, а их сладкие губы цвета грудной ягоды сосать!» (с. 199). В духе этих высказываний Чингисхана было и монгольское нашествие на Китай, на русские княжества. В «Повести о разорении Рязани Батыем», в свидетельствах В.Н. Татищева и в других исторических материалах говорится о жутком разорении сёл и городов, «люд избивая и пленяя с великою яростию».

Владимир Чивилихин использует не только информационный метод повествования, он легко переходит к художественному изображению, создаёт образы Субудая, Батыя, сотников, тысяцких, оживают картины, оживает природа. А Субудаю нужно было срочно взять крепость Торжок. А Торжок закрыл ворота и подступы к нему залил водой, образовалась ледяная дорога, не подступишься. А Батый вот-вот придёт к городу. Четырнадцать дней сражались защитники Торжка, только после этого Субудай пошёл к Новгороду.

И почти сотня страниц «Памяти» посвящена воспроизведению жизни Субудая, Джучи, его сыновьям, выработке новых планов завоевания русских княжеств. «И когда Субудай вернётся на голубой Керулен, то расскажет юным воинам про эту срединную тропу самое важное – у него за спиной остался нетронутый урусский улус с богатой столицей, слева от стремени медленно проплывали те два других, которые он только что повоевал, справа – ещё два нетронутых улуса, а впереди – не то три, не то четыре, даже, быть может, пять, и если спокойно подумать, то каждый из них по отдельности, а значит, и все должны затрепетать при виде чёрной тучи быстроногих коней и кличе «ур-р-ра-гх», рвущемся из молодых глоток…» (с. 364).

Обжигающе острым для историков, писателей, философов, для всех русских людей был вопрос о происхождении государства на Руси. С появлением в России в XVIII веке немецких историков этот вопрос стал необыкновенно злободневным. А.Л. Шлёцер в своих трудах заявил о неполноценности русских людей, неспособных создать своё государство, о норманнском происхождении Русского государства: «Русская история начинается от пришествия Рюрика… Дикие, грубые рассеянные славяне начали делаться людьми только благодаря посредству германцев…» А вот что писал исторически недавно один норманист-чудовище: «Организация русского государственного образования не была результатом государственно-политических способностей славянства в России; напротив, это дивный пример того, как германский элемент проявляет в низшей расе своё умение создавать государство». Это Гитлер, Mein Kampf («Моя борьба»). Или, например, такое о наших предках и нас с вами: «Это низкопробный людской сброд, славяне, сегодня столь же неспособны поддерживать порядок, как не были способны много столетий назад, когда эти люди призывали варягов, когда они приглашали Рюриков» – это другой учредитель «нового порядка», Гиммлер… Два слова в этой цитате выделено, потому что и в наши дни публикуются на Западе писания наёмных историков и политиканов, мечтающих навести «свой новейший порядок на Европейском Востоке». В. Чивилихин приводит десятки имён крупнейших историков, которые принимали участие в этой дискуссии: М.В. Ломоносов, С.М. Соловьёв, М.Т. Каченовский, М.А. Максимович, Ю.И. Венелин, С.А. Гедеонов, Г.В. Васильевский, Д.И. Иловайский боролись с норманистами Н.М. Карамзиным, М.П. Погодиным, А. Куником, датским учёным В. Томсеном. Эта ожесточённая дискуссия происходит и сейчас. И Владимир Чивилихин углубляется в изучение исторических документов, прочитывает десятки летописей, начиная с великого Нестора, с Повести временных лет, в переводе которого есть фраза, которую чаще всего цитируют романисты: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». А В. Чивилихин заглянул в подлинник и увидел, что нет слова «порядка», а есть это слово в Ипатьевской летописи: «Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет». Речь идёт о наряде. И автор, ссылаясь на словари и энциклопедии, точно определяет смысл этого слова. В Холмогорской летописи: «А нарядника в ней несть»; в Пискарёвской летописи: «А рядника в ней нет»; в Тверской летописи: «А нарядник в ней нет». Получается, начиная с Карамзина и Погодина основания для этой полемики дал неточный перевод ведущего слова. С такой же научной убедительностью, ссылаясь на многочисленные источники, автор «Памяти» утверждает, что варяги – это воинственная группа людей из разных народностей, которые добывали себе средства для жизни и пропитания разбоем на море и на суше и никаких государственных начал они не могли принести, потому что только недавно ушли от родо-племенного строя и были ещё в самом начале установления элементов государственного строя. «И если Ипатьевская и другие наши летописи, – писал В. Чивилихин, – отличают варягов-русь от шведов, норманнов, англичан и немцев, значит, этнически они и в самом деле не были шведами, норманнами, англичанами или немцами! Кем же они могли быть? Безусловно, славянами!» (с. 448). С такой же убедительностью автор доказывает, что Рюрик – это славянский князь. В Ипатьевской и Холмогорской летописях говорится, что, исполняя завещание князя Гостомысла, новгородцы «идоша за море, к Варягам, к Руси», «по повелению или завещанию его призвали из варяг руссов князя себе Рюрика з братиею. Всем от истории ясно видимо, что оные варяги жили над морем Балтийским, отчего и море оное у русских Варяжское имяновано…». Такой вывод делает В. Чивилихин, опираясь на летописи, работы историка В.Н. Татищева и другие источники (с. 453).

Рюрик, как и его дед новгородский князь Гостомысл, прожил долгую жизнь.

Подводя итоги затянувшейся полемики, В. Чивилихин писал: «Не было, кажется, в мировой исторической науке течения более вредного и спекулятивного, чем норманизм, – своего рода многовекового наукообразного террора, унижавшего русский народ, искажавшего его историю! И пришла пора окончательно похоронить норманизм, так как за бесконечными спорами на эту тему исчезало куда более важное – историческая суть, подлинные задачи науки» (с. 479).

И снова В. Чивилихин копается в исторических источниках, чтобы правдиво передать трагическое столкновение монгольской орды с защитниками Козельска, которые семь недель отважно отстаивали неприкосновенность своего города, ещё хранились запасы продовольствия и драгоценности для нападавших. В. Чивилихин как художник воспроизводит эти события, а потом, натолкнувшись на описание трудностей монгольских полководцев, сам выезжает в Козельск в сопровождении знатоков местности и города. Как очеркист он описал свои раздумья и о городе, и о защитниках города в 1238 году. И снова уделяет внимание Субудаю и его помощникам. А порой становится на место Субудая и размышляет, что надо сделать, чтобы взять город, и тяжко становится ему от непосильной задачи.

Так В. Чивилихин, художник, журналист и очеркист, восстанавливает правду о Козельске, о его защитниках и монгольских полководцах, взявших и разоривших этот город.

А завершает своё историко-художественное исследование автор «Памяти» описанием подготовки и сражения Дмитрия Донского и его дружины с ханом Мамаем на Куликовом поле. Описывает оружие того и другого войска, описывает национальный состав войска Мамая, очень пёстрый состав, войско, собранное за деньги и обещание богатой добычи при победе, к которой мужественно рвались во время битвы. Князь Дмитрий в облачении простого воина бился в первых рядах своей дружины, а хан Мамай на своей сопке, увидев, что отступающее его войско уже не остановить, умчался к своей Орде, даже не оглянувшись.

Несколько страниц В. Чивилихин посвятил знаменитой битве при Грюнвальде, в которой участвовали и русские воины «из Киева, Львова, Бреста, Витебска, Гродно, Полоцка, Пинска, Лиды, Новогрудок, Вылковыска, Кременца, Мельницы, Дрогичина, Стародуба, Галича, Перемышля, Холма, Новгорода Великого и Новгорода-Северского» (с. 742).

«И нет на Земле ни одного «избранного» народа, – писал в заключение В. Чивилихин, – как нет ни одного «неполноценного», все они без исключения равны между собой, всем им мать-Земля предоставила равно право жить, трудиться, растить детей и никому не дала привилегий силой или хитростью отнимать у других заработанные блага или паразитировать на чужих трудах и талантах…» (с. 766—767).

Это и есть, пожалуй, главная мысль замечательной книги В. Чивилихина «Память» и всего его творчества.

Чивилихин В.А. Собр. соч.: В 4 т. М., 1985.

Родился в крестьянской семье в деревне Хомяково Тульской губернии. Рано начал работать в Москве, у миллионера Чичкина. Побывал во многих городах России, как член РСДРП принимал участие в революции 1905—1907 годов, член ВКП(б) с 1917 года.

Много испытаний выпало на его долю, ещё в детские годы он познал нужду, голод, рано начал самостоятельно зарабатывать себе на хлеб, рано пошёл в люди. Нелегко пришлось крестьянскому сыну и в городе.

Сергей Малашкин часто вспоминает свои первые годы жизни в Москве, вспоминает, с каким трудом ему удалось устроиться на работу. Беспокойное время переживала тогда Россия: война с Японией, волнения рабочих в Петербурге, грандиозная забастовка в Баку… С благодарностью Сергей Иванович говорит о тех, кто на первых порах помог ему разобраться в сложностях и противоречиях того времени. Здесь, в Москве, он узнал о существовании различных партий: эсеры заманивали его к себе, называя эсдеков (членов партии РСДРП) чёрствыми сухарями. Но классовое чутьё подсказало ему верный выбор. Он вступил на путь революционной борьбы. Сергей Малашкин был одним из тех, кто распространял листовки, на предвыборных собраниях раздавал прокламации с призывом социал-демократов бойкотировать антинародные выборы в Государственную думу. Слушал выступления буржуазных идеологов, таких как Милюков, Кокошкин, Елпатьевский, которые с радостью возвещали о своей «победе» над абсолютной монархией, как называли они жалкую конституцию от 17 октября 1905 года.

Уже в то время друзья-большевики убедили Сергея Ивановича в бесполезности террористических выступлений. Он жил в одном общежитии с эсером Кузнецовым и хорошо знал его как человека чистой, возвышенной души. Трагедия Кузнецова была в том, что, уже разуверившись в пользе террористических актов, он всё же дал слово лидерам эсеровской партии совершить «подвиг»…

Другое дело – организационная борьба.

В стычке с жандармами во время Московского вооружённого восстания получил Малашкин боевое крещение. Был ранен, а после сослан в Вологодскую губернию. Вернувшись, учился на вечерних Пречистенских курсах, в народном университете Шанявского.

На долю его поколения выпало многое, а Сергей Иванович был сыном своего поколения и всегда оказывался на самом переднем крае борьбы: в Первую мировую войну, вплоть до тяжёлого ранения, был большевистским агитатором; активно участвовал в Великой Октябрьской социалистической революции, выполнял ответственные поручения большевистской партии в период Гражданской войны; работал ответственным инструктором ЦК партии.

Сергей Малашкин начинал свой литературный путь как поэт. Около шестидесяти лет назад были опубликованы его антивоенные стихи «Три ёлки». Впервые он их прочёл в литературном салоне Мережковского и Зинаиды Гиппиус.