Чтение онлайн

— Гриньк, а Гриньк, отдай кружину! Какую ещё тебе кружину? Такую, какую ты у меня взял, и не отдаешь. Мама-то тебе что сказала: «Греха не делай, отдай», а ты греха делаешь, не отдаёшь». Отдай! — настойчиво требовал возвращения пружики Петька.

— Да куда она тебе нужна, эта самая твоя кружина, да вовсе не кружина, а пружина! — грубо наступая на братишку сопротивлялся Гришка.

— Я из нее ружье сделаю или бурарайку! — с замыслом мастера гнусавил Петька.

— Больно сопли у тебя толсты балалайку-то сделать!

— А вот и нет никаких соплей! — шмыгнув рукавом под носом, сказал Петька.

— Куда ты их дел?

— Вот, я их на рукав повесил, теперь и бурарайку сумею сделать! Сделаю и буду играть на ней. Трынь-брынь, — изобразив у себя на руках балалайку, Петька продемонстрировал на ней вообразимую игру, потрясая кистью правой руки.

— Угости пирожком-то, отрежь краешек, — попросил все тот же Петька у Паньки, который вышел из своего дома с концом пирога.

— Вот сначала скажи, сколько тебе лет, потом и дам.

— Пять, а если с зимы считать, то десять, — отчитался Петька.

Куда ни глянь, везде Оглоблины ребятишки. Себе собак позавели, целыми днями бегают, гоняются за ними, играют, дерутся, плачут, кричат: «Цыган! Цыган!» — то и знай, слышится призыв собаки. «Мама не велела Цыгана дразнить и не велела без толку его донимать!» — силясь всех перекричать визгливо орал Петька. Вооружившись палками, ребятишки, забавляясь играют, то начнут этими палками, ударяя по коровьим лепешкам, друг друга жидким навозом обливать, обрызгивать с ног до головы, то, этими же палками начнут каждую мусорную кучу, как куры копошась, перешобалтывать, после их на земле или в траве хрен, какую нарядную стекляшку или гвоздь обнаружишь, все подберут. А однажды три малыша забрались в ящик-рундук, куда мусор из изб бабы выносят, и давай там шебутиться. Пылища из рундука летит, словно вихрь из него наскочил.

— Это чего вы тут делаете? — спросил их Кузьма, заметив столб поднятой пыли.

— Тут ценные вещи должны быть, мы вчера тут колесико от часов нашли, — высунув из рундука свою сопливую, всю в пыли рожицу пролепетал Петька.

— Вот постреленок, только вчера в бане был, был бел-белёшенек, а нынче уж стал черным-грязнюшенек, как арап весь испачкался. Прямо беда с вами проказниками! Одним словом, вы у меня растете какие-то супостаты, нахлебники, досужие, как бесенята, все вам надо, все вы везде суетесь! — не столь в укор, сколько ради шутки пожуривал Кузьма своих непослушных ребятишек-баловников.

Чувствуя полную вольготность и не уём, от отца и матери, ребятишки безудержно вольничали и дома, и на улице. То сидя на мостках на озере, опустив голые ноги в воду, начнут ногами воду бултыхать, брызги поднимать и воду взмучивать, не давая бабам белье прополоскать, и никакие их уговоры неймут. То в чужой лодке, катаясь по озеру, накатавшись, начнут ее болтыхать до тех пор, как она наполнившись водой, под их общий веселый смех и улюлюканье, затонет, а они испуганно бросятся вплавь к берегу. То целыми днями топырясь на ходулях ходят, хохочут и плачут от долгождатия очереди походить на них. То всей шумной ватагой убегают в поле, на задворки, на гон, и там мычась, запускают в воздух змея. То заберутся на деревья и, набрав там березовых сережек, жрут их, и зеленой жвачкой дурачась, любезно пырскают в разнаряженных девок. А то еще те же малые сопливые ребята-желторотики, повиснув на крясла загороди, с большим интересом наблюдают за случкой лошадей. То они показательно нанизывали хлеб на рыболовный крючок, привязанный на нитку для приманки, ловили кур и уток, потом в лес и жарить.

— Кузьма, нет ли у тебя случайно завалящей лягушки под дёготь. Моя-то вся исхудилась и дёготь из нее весь вытек, а собрался телегу подмазать, — с просьбой обратился к Кузьме Степан Тарасов, придя к нему как сполульщику в части обработки земли.

— Где-то вроде была, отец-то мой покойник, Дорофей Игнатьич, запасливым был. Поищу, найду, дам. Для хорошего человека г-на не жалко, — охотно отозвался на просьбу Кузьма.

— Ну, как живете, не поругиваетесь? — как бы попутно спросил Степан Кузьму.

— Ругаться-то не ругаемся, а сразу затеваем драку. Кто первым в волосы вцепится, тот и герой! — весело улыбаясь, шутливо отозвался Кузьма. — А вообще-то мы со своей Татьяной живем дружно, в нашу драку чужой не ввязывайся, изволтузим так, что до дому дошпрынкает! — самодовольно смеясь добавил он.

— Да вот сейчас ругаю я его, заставила ухват на новый черенок пересадить, ребятишки играмши переломили, а он топор в руки взять не смыслит! — жаловалась Татьяна на Кузьму Степану.

— Да они чертенята весь топор-то иззубрили, а середку-то совсем выщербили! — заглазно ругал он детей, иззубривших топор.

— А ты, не шалберничай, а поточи топор-то. Чай смыслишь! — досадливо ворчала на мужа Татьяна.

— А ты ладно приказывать-то и мужика учить. Вы бабы-то хоть и умнее нас мужиков себя считаете, а все равно вы у нас на нижнем этаже проживаете, все равно мы вас возле себя кладем! — хохоча проговорил Кузьма. — Ишь, бедры-то распустила, небось с другим мужиком ты бы такие не отрастила, — с некоторым укором козырнул Кузьма словами, чтобы не поставить себя в неловкое положение перед Степаном.

— Какой ты у меня Кузьма неряшливый, все штаны изъелозил и рубаху всю перепачкал, хоть на изнанку выворачивай, — переводя разговор на другую тему упрекнула Татьяна Кузьму в неряшливости.

— Это я вон, пока лягушку искал, извозился! — оправдывался он. — Эх, я еще бы когда-нибудь напоследок, гульнуть бы что ли? — ни с того, ни с сего вырвались слова на пожеланье выпить у Кузьмы.

— Гуляка какой нашелся! Что клыки-то оскалил или новые купил? — укротительно обрушилась Татьяна на Кузьму, видя, как он преднамеренно заулыбался.

Не выдержав такой надругательской усмешки, она изловчилась, да как двинет ему скалкой по шее. Известное дело, он изрядно изозлившись, вломил ей сдачи.

Ванька на пашне. Стрельба и дождь

Еще до Троицы мотовиловские мужики выехали в поле на подъём пара. Земля у одворицы пахалась сравнительно легко, тем более сюда навоз со дворов вывозили, а за большой дорогой пахалось трудно. Стоящие солнечно-яркие дни иссушили землю, да и к тому же пасшаяся скотина вдобавок еще и утоптала землю, сделала ее трудно поддающейся пахоте. В этот день Василий Ефимович с Ванькой на своем Сером, запряженном в кибитку, ехали пахать свои загоны вдали поля, почти у самой Михайловки. Выехав из села, дорога пошла на развилку, влево на гору к колодезю, а вправо — на Михайловку. Они поехали по Михайловской дороге. Вдруг откуда ни возьмись, сверху под телегу метнулся жаворонок, Василий Ефимович, остановив лошадь, заинтересованно заглянул под телегу. Около колеса, у самых лошадиных ног, притаясь, дрожа всем своим крохотным тельцем, прижался к земле жаворонок. Спасаясь от разбойника-ястреба, он, пренебрегая боязнью перед человеком, видимо уразумев, решил броситься под защиту человека. Видимо, его рассудок пришел к выводу: человек может пощадить, а от смертельного врага-ястреба пощады не жди. От беспощадно палящего солнца в поле жара и зной. Плуг то и дело выскакивает из жёсткой земли, едва бороздит засохшую землю. Над головой заплатанное редкими облачками небо и заливистое пение жаворонков, а внизу нестерпимая духота и зной. «Эх, вот стоит жарища, а на дорогах пылища!» — возвестил отец Ваньке, изнемогая от пота, легким движением руки стряхивая с себя и сдувая с картуза насевшую седоватую пыль. А вверху, в ясно-синем небе пышной ватой громоздятся кучевые облака, по земле еле-еле передвигаясь, плывут тени от них, дающие на минуту перевздохнуть изнывающим от жары пахарям… Наконец-то от Ломовки замолодило. За каких-то полчаса времени облака собрались в тучу, на землю выпал сильный, зернистый дождь. Отец с Ванькой живо забрались в свою кибитку. «Дождик-то как из ведра хлещет, а нам в своем балагане хоть бы что!» — самодовольно проговорил отец, стряхивая с себя грязные потеки, образовавшиеся на рубахе, пока он во время дождя с плугом подъезжал к телеге. На другой день отец послал Ваньку в поле пахать одного, накануне указав загон, который упирался концом в большое болото Ендовин. Ничем не защищенный от капризов погоды (пахать он приехал без телеги, верхом с одним плугом) пахая Ванька сначала испытывал на себе нестерпимую жару, а к обеду снова, как вчера настиг его дождь. Серый преднамеренно подставил навстречь дождю зад, низко опустив голову, спасая ее от хлынувшего как из ведра дождя. Ванька же залез под лошадиное брюхо и там пережидал ливень. Грязные потоки с лошади, под ее пузом, назойливо стекали за шиворот Ваньке, от чего он зябко ежился и переползал с места на место, ища более безопасное место, но его не было. Везде надоедливо колкие, пахнувшие лошадиным потом потеки и липкая грязь. Мгновенно скользнула молния, тут же хряснул гром, заставивший Ваньку набожно перекреститься. После дождя снова все поле залило светом солнышко, от земли пошла сизая испарина. Земля отпыхла, стала мягкой, легко податлива плугу. Слышит Ванька, как меж собой, переговариваются мужики, пахавшие поблизости:

— Ну, как, Семион, после дождя-то пашня-то?

— Не пашня, а малина! — весело отозвался тот.

А за этим субботним рабочим днем было праздничное воскресенье. Народ после обедни нарядный, все вышли на улицу гулять. Разряженные в разноцветные платки и сарафаны девки красочно разукрасили улицы села. Гуляют, грызут семечки, щелкают орехи, поют песни, веселятся, забавляются. А парни и молодые мужчины, собравшись около магазея у церкви, увлеченно занимаются стрельбой из малокалиберной винтовки под предводительством избача Саньки. То стояла безусветная жара, то каждый день стали припадать дожди. Так и в этот праздничный день. Толпа парней и молодых мужиков, тренируясь в стрельбе из малокалиберной винтовки в стену магазея, начали дурачиться, стрелять то по галкам, то по колоколам на колокольню, не соблюдая правил предосторожности. Несмотря на Санькин запрет чтобы не стрелять по сторонам, а только по мишени, висевшей на стене магазея, некоторые ухачи, не подчиняясь запретам Саньки, с озорством направляли дуло винтовки вверх или по сторонам, стреляли, кто куда, заметив для себя ту или иную заинтересовавшую их цель, рискуя попасть даже в людей. И если бы не надвигающаяся с юго-запада дождевая туча, возможно бы, что и произошло бы непредвиденное граничащее с бедой. Деревья в преддождии выжидающе застыли. И вдруг порывистый ветер, налетевший на село, буйно прогулялся по вершинам их, взбудоражив листву. Листья берез и вётел оживленно зашелестели, затрепыхались на ветру, полоскаясь во влажном воздухе, упруго изгибаясь заколыхались сучья. Кем-то изогнутую молодую березку, растущую вкривь, ветром безжалостно клонило к земле. Дождь крупный и частый упал на землю сразу же, как только с треском прогремел гром. Толпа с прытью разбежалась по укрытиям, и Санька с ружьем убежал домой. Молния, наискось и вкрив, комсала полутьму ливня. С крыш строений хлынули потоки дождевой воды. Хребетины крыш разделяли дождевые потоки направо и налево. Между сходящимися тучами мгновенно проскользнула молния, тут же раздался оглушительный треск грома, словно над головой, за тучами что-то с треском лопнули, и осколки отлетели на озеро. Как горохом сыпанул крупный град, забарабанил о стекла окон, забарабанил о крыши домов, вприпрыжку покатился по земле, словно стряхнуло с невидимого дерева множество белых горошин. Поверхность воды озера во время дождя представляется взору твердой, как лед. И кажется, что по ней можно ходить не проваливаясь. А, когда внезапно дождь прекратился, на поверхности озера установилась гладь с различными оттенками на разных глубинах воды.