Чтение онлайн

— Дело бают, что кокушка проспала благовещенскую обедню и за это стала свои яйца терять, и с Семионом что-нибудь случиться. Люди всю Пасху нарядными, под колокольный звон отдыхают, а он в лес поехать надумал, — критикуя Семиона, высказалась Дарья.

Отъезжая в лес Семион, доложил своей старухе Марфе: «В лесу, где гульбище, я углядел кучку тонких сосёнок на жерди, для городьбы. Поеду, привезу, что чего дасться!». И, запрягши свою кобылёнку, он поехал. Забывшуюся в пути лошадёнку, чтобы поскорее миновать с осуждением глядящий на него нарядный народ, Семион ободрил ударом кнута. От внезапности кобыла испугалась, скакнув бросилась в галоп. Хозяин от рывка чуть не слетел с телеги, невольно укачнувшись в задок. Нарубив с воз жердей, Семион погрузил их на телегу и стал выезжать из чащобы на дорогу. Стоят у самой лесной дороги две сестры-березки, их белые стволы, покрытые глазасто-усатой корой-берестой, нежно ласкают глаз. И нужно было Семиону с возом проехать между ними. Не рассчитал он, задел осью телеги за одну березку-красавицу, содрало осью молодую, еще не очерствевшую и не почерневшую кору, из раны детской слезой потёк березовый сок. Семион, выехав на дорогу, остановил лошадь. Отыскав пустотелую, прошлогоднюю былинку и обломав ее концы, сделал из нее трубочку. Припав на коленях к ранке березы, он с наслаждением напился вкусной, приятной на вкус жидкости. «Вот благодать-то! — проговорил Семион для себя и сев на воз, тронул лошадь, — но-о! милая, поехали!»

Отпраздновав Пасху, после Радоницы, на Фоминой неделе, мужики поехали в поле сеять поздние яровые хлеба — гречуху и просо. Поравнявшись со своим загоном, на котором Василий Ефимович перед Пасхой посеял овес, он решил проверить всходы. Остановив лошадь и по-молодецки спрыгнув с телеги, шагнул на загон. Нагнувшись, он отодвинул рукой в сторону ком земли. Под ним обнаружился молодой желтоватый, горбато-изогнутый росток овса. Оттесняя прошлогоднюю, безжизненно потемневшую поросль корней, росток упористо устремился вверх, стараясь выползти своим горбом из недр темноты наружу, на свет божий. Слегка крякнув от удовольствия, что всходы хороши, Василий Ефимович снова вернулся к телеге, на которой дремотою клевал носом после «ночного» Ванька, сел на телегу и нокнул на серого. Доехав до загона, который уперся концом в болото, «Ендовин», отец принялся за пашню, а Ваньке он дозволил доспать в телеге, так как Ванька эту ночь пас лошадь «в ночном». Улегся Ванька на мешках с семенами, укрылся чапоном и в случайную дырку в чапоне, увидел, как отец, заслышав колокольный звон из села, призывающий стариков и старух к обедне, приостановив работы, сняв с головы картуз, благоговейно и широко перекрестившись, проговорил: «Благовествуй, земли радость велию, хвалите небеса Божию Славу». «А я и забыл, что нынче какой-то праздник», — подумал про себя отец и снова за плуг. Силится Ванька заснуть, но комар, зачуяв Ванькин теплый дых, под чапаном забрался туда и тонюсенькой балалаечной струной надоедливо звенит над ухом не дает Ваньке забыться. А ночью-то, будучи в ночном у реки Сережи, Ванька не выспался, да в ночном-то не заснешь, живо за ноги зацепят и поволокут по кочкам, как это принято и как уже это случалось с некоторыми сонурами. Да еще и соловей, примостившись в прибрежных, урёмных кустах, всю ночь громко и голосисто напевал, не давал забыться. Отец разбудил Ваньку, когда он кончил пашню. Да Ванька и сам проснулся, заслышав, как отец, закончив пахать, подъехал с плугом к телеге и Серый гремя удилами припал к кормушке с овсом в задку телеги. «Ну, Вань, я закончил пахать-то, сейчас буду рассевать гречу, а ты вставай, разламывайся, зацепляй борону и будешь боронить за мной», — дал задание отец Ваньке и насыпав из мешка пол лукошко зерна-гречухи, принялся к рассеву. Ванька, изгоняя из себя дремоту и зябкую дрожь, зацепив валёк постромок за борону, поехал за отцом следом. Отец размашисто и мерно рассевал зерно, идя вблизи межи загона. Зерна гречухи, вырываясь из захватистой отцовой горсти, с чвыканьем задевали о висевшее у него на плече лукошко и подобно дробным струям из лейки падали на черную, только что вспаханную землю. Ванька, едя с бороной, заделывал это зерно в глубину этой отливающей глянцем земли, чтобы зерно-семя попало в благоприятную среду почвы и, дав росток, проросло, выцветилось, созрело и дало благоденствующий плод для пищи сеятелям.

Солнышко уже высоко поднялось над горизонтом. Ласковые лучи нежно обогрели Ванькино тело, он перестал вздрагивать и весело зашагал в сторонке от бороны, держа вожжи в руках, время от времени покрикивал на Серого: «Но-но, тяни, вот я тебя!». А Серый, хотя и второпях, но успевший нахватываться овсеца из кормушки, бодро ушагивал по вязкой, комьистой земле, напористо тянул постромки, которыми через валёк прицепленная борона, впившись зубьями в почву, разрыхляя гладила и выравнивала бугристую поверхность пашни, заделывая зерно на нужную глубину. Над головой, в недосягаемой для глаза голубой и по утреннему нежной небесной высоте пел, заливаясь своей неугомонно-переборчатой песенкой жаворонок. Эта песенка жаворонка вселяла в душу каждого пахаря и сеятеля бодрость, веселие и великую радость в созидательности его трудной, но зато благодарственной работы.

Отец, подойдя к телеге, стал очередно пополнять семенами лукошко, а Ванька поехал в дальний конец загона. Подъезжая к концу загона, Ванька заметил: ястреб хищно погнался за сравнительно малым по сравнению с ним беззащитным жаворонком, который, видимо, устав в очередном полете в поднебесье, отдыхал, а кровожадный ястреб тут, как тут, варварски погнался за ним. Чтобы помешать и не дать разыграться надвигающейся трагедии, Ванька, схватив ком земли, бегом пустился наперерез разбойнику-ястребу, спугнув ястреба с погони и отпугнув его от маленькой птахи. Жаворонок, видимо, поняв, что человек пошел в его защиту, шмыгнул в заросли прошлогодней травы на рубежке совсем недалеко от Ваньки. Серый, завидя, что молодой хозяин внезапно бросив вожжи побежал в погоню за хищником, понимающе остановился, видимо и он сочувственно созерцал на защитительный поступок Ваньки.

Вскоре сюда, смежно с Савельевыми, приехали для сева своего загона Федотовы: Иван с Ванькиным сверстником Санькой. Их загон уже был вспахан, и они приехали его засеять тоже гречухой. Иван стал рассевать, а Санька, как и Ванька принялся боронить. Саньке, чтобы не отставать от Ваньки, понукал, надсадно дергал за вожжи, старался всячески встормошить лошадь, чтоб не отставала от Серого. Но Федотова лошадь, слегка припадая на правую переднюю ногу, напрыжисто тяня постромки, не могла угнаться за Серым. А Санька с досады всё тормошил и тормошил ее: «Ну, ну!». «Совсем издергал лошадь-то, или ты хочешь, чтобы она совсем изустав встала? Видишь, она и так старается, перемогает!» — с упреком закричал Иван на Саньку, заметя как он безжалостно дергает вожжами и без надобности кричит на лошадь.

— У меня Гнедой, видимо, где-то на гвоздь наступил, на переднюю ногу жалуется, прихрамывает, — повстречавшись в рассеве, — проговаривал Иван Василию — А все равно тянет, и на пашне не встает и вон на бороньбе ходит! Видимо, сытый конь, хоть в воду, хоть в огонь! — довольно заулыбавшись с гордостью добавил Иван

— Да, бишь, ты шабёр слышал, вчера у Николая Ершова лошадь прямо в борозде издохла? — извещая Василия, сказал Иван.

— Нет, не слыхал, — отозвался Василий.

— А я сам был очевидец, вчера пахал у самой Баусихи, загоны у нас с Николаевым в один рубеж торцами, и вдруг слышу, Николай тревожно закричал во всё поле: «Помогите!» Я подбежал, а чем поможешь? Николаева лошадь с плугом прямо в борозде рухнула на землю, угодив спиной в борозду, задрав кверху закомелистые ноги. Блеснув светлыми, отполированными об землю подковами, она забилась ногами, вопросительно тараща глаза на хозяина, как бы просила о помощи и тут же издохла. Оторопевший от неожиданности, убитый горем Николай, хлопотливо бегал вокруг, расстроенно приговаривая: «Вот еще не было печали — черти накачали!» Но все это впустую!

— Ладно, хоть на последней борозде и на последнем загоне, — только мог и вымолвить утешительные для себя слова Николай. «Ну, ладно Николай Сергеевич, особенно-то не расстраивайся, не убивайся, рассевай просто-то, а мы тебе забороним», — с поддержкой вызвались собравшиеся вокруг лошадиного трупа мужики. «Спасибо на добром слове, мужики-односельчане!» — словесно поблагодарил Николай мужиков за поддержку в постигшем его несчастье…

— Ну, у него-то заборонили загон-то? А то бы, и я помог, — сказал Василий.

— Заборонили, в обиду не дали, — ответил Иван.

— А восей-ка зимой-то, в лесу-то, у Степана и вовсе вон что получилось, убило лошадь, да и только, — вспомнив о случившемся в лесу проговорил Василий.

— У Степана-то было две лошади-то, одну убило, вторая-то осталась, а у Николая-то одна была! — отозвался Иван.

— Ладно, хоть под конец сева! — заметил Иван.

— Ведь Николай-то сейчас полесчиком заделался, может, ему и лошадь-то не надо? — подметил Василий.

— А как обойдешься без лошади-то, ведь всё же хозяйство, пашня, сев, сенокос и возка, дрова. Нет, в нашем крестьянском без лошади деле никак не обойтись! — заключил Иван.

— Еще два загона посеем мы с Ванькой и все, можно сказать и весенний сев закончен, кроме, конечно картошки, — облегченно вздохнув и довольно улыбнувшись, проговорил Василий.

— И мы с Санькой также! — отозвался Иван, после минутного отдыха, снова надевая лукошко на плечо и снова зашагав рассевая.

А Ванька с Санькой, как бы соревнуясь в труде, ревниво стараясь перегнать друг друга в бороньбе, торопливо ушагивали по забороненной части загонов, подражая взрослым, приказно покрикивали на своих лошадей: «Но! Но! Потягивай! Вот я тебя, ленивая!»

Санька-избач. Работа во дворе

Сашка Савельев, еще на Пасхе, принял дела в избе-читальне и стал избачом. Бывший до него избач Анатолий Зарецкий, с нетерпением ждал Сашкина возвращения с курсов. Это он, Зарецкий, посодействовал Саньке попасть на эти курсы с тем расчетом, чтобы к весне Санька возвратившись из Нижнего Новгорода с дипломом об окончании курсов, принял от него дела. Сам же Зарецкий, поработав на селе наркультработником, насмотревшись на деревенскую жизнь, решил снова вернуться в город. При сдаче Зарецким, Санька принял само здание избы-читальни, книжную библиотеку, радиоустановку, скамейки, сцену с занавесью и малокалиберное ружье. Отец с матерью с большим довольством приняли Сашкино назначение быть избачом. «Вот, Санюшк, ты зацепился за эту должность, теперь держись этого места, все же и жалованье хорошее и почет от народа!» — с довольной ухмылкой наказывала ему мать. И отец поучал: «Вот ты, до какого чину допятился, почтенным начальником в селе стал, хорошей должности и жалования приличного достиг. Только зря-то не зазнавайся и с честью береги свое достоинство!» — назидал отец Саньку. «А с людьми-то поочестливей будь, не груби и не отказывай в помощь, когда к тебе кто-то обратится» — поучительно добавляла и мать. В Санькины обязанности входило не только культурное просветительство народа в виде внедрения в массы книг, журналов и газет, просмотров кинокартин и спектаклей, но он должен оказывать людям помощь в разных хлопотах, особенно вдовам и сиротам. Он должен написать тому или иному лицу заявление в суд или еще куда, смотря по обстоятельству дела обратившегося к нему с просьбой. В его обязанности также входило и выхлопотать алименты с того, кто покинул своих детей, ушёл из семьи, оставив своих детей полусиротами. Бывали случаи, Санька, прогуляв всю ночь с невестами, беззаботно долго спал по утрам, а имеющие в чем-либо нужду люди чтобы застать избача дома рановато приходили в дом Савельевых и ждали. Мать, сочувствуя просителям, частенько подходила к постеле Сашки и будила его.

— Санюшк, тебя там ждут люди, вставай!

— Не дадут выспаться, вот высплюсь, встану, приду! — с недовольством бурчал Санька, переворачиваясь в постеле на другой бок и глубже укрываясь одеялом.

— Бывало помещик Кощеев Григорий Григорьич так не спал, а ты…, — с возмущением упрекал отец Саньку, входя в положение того или иного просителя и с недовольством высказывал упреки Саньке. — Иди, там тебя люди дожидаются!

После этого Санька нехотя поднимался в постеле, позевывая, руками делал гимнастические упражнения, и с недовольством бурча в адрес просителей, шел к умывальнику. Умывался, чистил зубы и долго натирал свое упитанное тело махровым полотенцем. «А, ты, Сань, повежливее обращайся с людьми-то, больно ты грубо поступаешь, как-то срывка, всё равно что с дуба рвёшь!» — назидательно поучала его мать. Недовольным Санькиным избачеством был один брат Минька. С тех пор как Санька уехал на курсы, он бесповоротно решил отделиться от семьи этим же годом. А теперь, когда Санька совсем «вылез» из-за токарного станка, Миньке одному приходится стоять за станком и одному производить каталки. Хотя Ванька и помогал в выточке мелочи, но это не в счет. Санька, хотя и получал жалованье 20 руб., но в семью он отдавал всего лишь половину, а остальные деньги тратил на себя, на культурную свою одежду, косметику и на литературу. Отец, хотя и рад Санькиной должности, но он никак не мог сжиться с его чтением и культурой. Между отцом бывали частые перебранки, особенно это случалось за столом во время обеда. Отец частенько укрощал Саньку за его культурные слова и критические высказывания по вопросу привычек и вообще бытового уклада сельской жизни. «А ты не гмыкай, а говори толком, объясняй, чтобы всем понятно было! — с упреком осаждал отец Саньку во время его речи. — А то побывают в городе, малость навидают и начинают кобениться и баить как-то свысока, а надо баить по-нашему, по-простому», — поучал отец Саньку. А если Санька не унимаясь и не стращаясь отца все же не отступая гнул свою линию и, логично доказывав свою правоту, приводил убедительные примеры, отец и тут не сдавался: «Ой, ты уж чересчур загнул!» — отговаривался он от Саньки. А когда в споре, видя, что его берет, отец говорил: «Что, правда-то глаза колет!» — и заканчивая спор с Санькой, почти всегда отец заканчивал общепринятой поговоркой в адрес Саньки: «Эх ты, культура, без порток, а в шляпе!» — и всех раньше выходя из-за стола набожно молился, благодаря за обед стряпуху.