Чтение онлайн

— Ну, это дело на совести, как говорится, на совести каждого христианина. Каждый крещен, каждому дана голова, каждому дан свой рассудок, в церковь силком тащить никто не станет, невольник не богомольник, — с досадой на Семионово богоотступничество высказался Федор, оставляя Семиона на дороге одного, направляясь к своему дому.

«Вот, я и пришел от обедни, давай обедать!» — заявил Семион с порога своей Марфе, которая и так уже хлопотала в чулане, готовясь к обеду.

Узнав по колокольному звону, что обедня отошла, Санька, закрыв избу-читальню тоже пошел домой на обед. Около дома Статниковых, он снова встретился с Наташкой, которая, видимо, придя от обедни, преднамеренно вышла на крылечко своего дома.

— Наташ, приходи сегодня вечером в избу-читальню. Там будут танцы до упаду, и пляска до утра! — с любезностью в голосе пригласил Санька Наташку, как только поравнялся с нею.

— Ладно, приду! Говоришь сегодня вечером?

— Да.

— Так ты заходи за мною и пойдем вместе, — воспользовавшись приглашением Саньки отозвалась она.

— Ладно, ужо зайду, жди! — с радостной улыбкой на лице проговорил Санька.

Мучительно долгим показался Наташке этот день. И отец с матерью уже вернулись из Арзамаса с покупкой (они купили там корову), а солнышко ей сегодня кажется каким-то беззакатным, и вечер мучительно долго не наступает. Наконец-то под самый вечер Наташка заметила идущего по дороге улицы Саньку. Она поспешно вышла к крыльцу дома.

— Ну, пошли! — сдержанно кликнул Санька явно его поджидающей Наташке.

— Пойдем вместе вдвоем и найдем рублей двести! — срифмовано добавил он. Она пошла с ним рядом.

— Хоть бы весточку прислала, а то я вся изждалась, — несмело проговорила она ему, намекая на то, что он из Нижнего Новгорода ей не прислал ни одного письма.

— Я-то ведь не знал, что ты снова одна! А то обязательно прислал бы, — как бы извиняясь перед Наташкой, оправдывался Санька, хотя он и вправду не знал, что снова одна.

До избы-читальни дошли разом. Санька, гремя ключами, открыл двери. Посетителей-молодежи в этот вечер было мало, да и какой дурак, пойдет в помещение в такую теплынь, когда на улице благодать и наслаждение. Вскоре молодежь парами из читальни вышла. Повесив замки на двери, ушли и Санька с Наташкой… А кругом бушует весна. Из цветущих садов по всему селу разносится пьяняще-дурманящий запах. Вся природа проснулась, ожила, буйствует во взаимном влечении разных полов. Птицы возбужденно, неугомонно, поют, лягушки в озере задорно трещат. А чем хуже всей живой твари человек? И люди в весенней кутерьме безудержно тянутся друг к другу. Мужской пол, любезно обхаживая пол женский, напористо склоняет к взаимной любви, к обоюдному наслаждению. Таков закон природы, без которого не было бы продолжения рода человеческого на Земле, и жизнь была бы скучной и безинтересно-безотрадной! Саньке девятнадцать лет, Наташке — восемнадцать — пора самой неотложной, неудержимой, безнасытной, беззапретной взаимной любви. Оба они от природы падкие на обоюдную любовь! Побыв замужем и обезмужившись, Наташке, оказавшейся пустой, теперь нечего терять, она всецело готова отдаться Саньке. И Санька, будучи уже в зрелом юношеском возрасте, никем и ничем не заобуздан, и их обоюдная любезность друг к другу переросла во взаимную любовь! Санька вел, а Наташка за ним безрассудно и безудержно шла. Идя в обнимку и наслаждаясь чудодейственной прелестью ласкового позднего вечера, они остановились у озера.

— Вот это пейзаж, вот это идиллия! — проговорил Санька, любуясь озером, освещенным полной луной. — Наташ, давай пофилософствуем на Луну! — предложил он ей, применив слова, которыми он обогатил свой словесный лексикон, будучи на курсах, непонятные для Наташки.

— Я что-то, Сань, не понимаю, какие ты говоришь слова-то! — весело улыбаясь, отозвалась Наташка.

— Ну, как бы тебе проще объяснить. Ну философствовать у это значит смотреть на Луну и любоваться ею, а пейзаж — это по-нашему картина, а идиллия — это мы вот с тобой на лоне вот такой очаровательной природы. Поняла, что ли?

— Вот теперь поняла! — сказала она.

— Вот он деревенский пейзаж с его животворным воздухом! Жизнь в деревне, по-моему, не жизнь, а малина! Ни то, что в городе! — как городской житель, побывав зиму на курсах в Нижнем, высказался Санька.

— Сань, а ты погоди философствовать-то, давай о деле побаим! — любовно улыбаясь проговорила Наташка. — Когда осенью-то ты уезжал, я услыхала и всю зимушку о тебе думала, затосковалась об тебе, а ты хоть бы весточку прислал мне.

— Чай ты замужем была, и с Федькой тебе неплохо было! — не подумавши бросил он эти слова, и он заметил, как на ее лице запечатлелся испуг и смятение, которые сильно обидели Наташку.

— Эх, ты меня за и за больное место затронул! Я к тебе с доброй душой, с добрым намерением, а ты…обижаешь, — притворно всхлипнула она. — Теперь Федьку-то к себе на пушечный выстрел не допущу!

— Ну, ну, ладно, это я, шутя, невзначай это слово у меня вырвалось. Я ведь тоже всю зиму о тебе вспоминал и стремился скорее с тобой встретиться! — льстиво и здруживающе проговорил ей Санька.

— Да, я особенно-то и не обижаюсь от милого друга.

Постояли-помолчали.

— Какая жалость, я нынче сон хороший заспала, — схвастнув, мечтательно проговорила она, вспомнив о сновидении этой прошлой ночи. Она все же посвятила его в этот сон, упомянув, якобы на яву, любовных похождениях в лугах.

— А вот мы с тобой не во сне, а наяву вместе, — нежно обнимая Наташку взволнованно проговорил Санька. Играя кустиком цветущей сирени, он пощекотал им ее губы, имея большое желание поцеловать.

— Вот может ты и не веришь, а я вот всю зимушку только о тебе и думал, и все мое сердечко об тебе выболело, кесь, выкинула бы я тогда свое сердечко, да положила бы ты его в укромное место, чтобы оно так не болело, и душа не страдала по тебе, мой милый Сашенька, — льстиво нашептывала она ему на ухо, припадши на плечо.

— Нет, сначала давай-ка я тебя крепко поцелую, а потом уж и за разговоры! — не выдержав таких нежных и, возможно, искренних Наташкиных слов в свой адрес, — сказал Санька, и он в буйном порыве любви к ней мгновенно схватив ее за руки повернул ее лицом к себе и губами впился в приготовленные для этого же губы.

Поцелуй получился обоюдно горячий и взаимно трепетный, пылкий в засос. Оправившись от него довольный Санька даже позволил себе заметить словами поэта: «И я свои взволнованные губы примкнул к её трепещущим устам!» Наташке это изречение понравилось, она счастливо заулыбалась, плотнее прильнув к Саньке.

— Вот так я люблю гулять, чтоб губы в губы и чтоб между нами все было шито-крыто, — высказалась она, удовлетворенная поцелуем.

Зачарованные весенним буйством природы, они в обнимку стояли на самом берегу озера и наблюдали, как полная луна, не поднимаясь высоко от крыш построек на том берегу, ярко светила своим бледно-золотым светом. Проложив на поверхности воды серебристую россыпь чешуи, она причудливо отражаясь от поверхности, казалось, утонула в глубине озера.

— Наташеньк, смотри-ка, ноченька-то словно в золоте купается! — любуясь серебряной россыпью водяных бликов, любезно улыбаясь, проговорил Санька.

— А я и так уж смотрю, не на ночь, а одно очарование! — отозвалась она.

А в зарослях тростника торопливо и неугомонно напевает свою трескучую песенку камышовка-барсучок, навевая на эту влюбленную пару неописуемую нежность друг к другу и порывы в любви.

— Эх, вон, кто-то умер! — вдруг проговорил Санька.

— А почему ты знаешь? — спросила она.

— А ты разве не видела, звезда с неба сорвалась? Это значит кто-то из людей умер.

— Это почему? — дознавалась она.

— А как же? Ведь у каждого человека на небе своя звезда есть. Народился человек, на небе его звезда загорелась, помер он, и она с небосвода скатывается. Так что на небе и моя, и твоя звезда есть.