Чтение онлайн

После обеда Василий Ефимович вышел во двор. Он с интересом стал наблюдать за курицей, которая старательно, неторопливо и досадно ростилась. Её громкое и нудное коканье раздражающе действовало на нервы хозяина. Курица неторопливо, с расстановкой вышагивала по двору, направляясь к поленнице дров, где она молчком, без кудахтанья приумолкла и потайно уселась на свое гнездо чтобы снестись. «Курица-то должно быть с яйцом», помыслилось Василию Ефимовичу, слегка раскачивая воротный столб, подгнивший снизу. Почти у самых ног хозяина громко запел петух. В драке одолев соседского кочета, он с самодовольным видом протрубил победу. Во двор, после сытного обеда просвежиться вышли, и братья Минька с Санькой. «Ребята, давайте-ка сменим воротный столб, и вместо него поставим вот тот дубок, он долежался до своего времени, пригодился. Вот мы его и поставим вместо гнилого-то, а ворота на него перевесим», — сказал сыновьям отец. Братья оба подошли к дубку, лежащему у забора двора, не торопясь, прицеливаясь с какого конца к нему лучше приступить для подъема. «Тут дивиться нечему, беритесь оба за комелек, а я один возьмусь за вершинку, и дело с концом! Взяли!» — без промедления скомандовал отец и они дубок моментом перенесли к воротам. Отец с Минькой, вооружившись топорами, принялись за обтеску дубка, а Санька участливо наблюдал за их работой. На звук-то топора, из избы, повышла-то чуть ли не вся семья. Выбежали Васька с Володькой, вышла и мать.

— Вась, на-ка двугривенный, сбегай в потребилку и принеси кусок серого поганого мыла и коробок спичек, да беги прытче! — посылая Ваську в лавку, наказывала мать.

— Погоди, мам, я разуюсь и побегу, век меня никто не догонит! — с места сорвавшись бегом пыхнул Васька.

— Эх, бишь, я и не знал, что сегодня, что в кустарке деньги давали, вы оставайтесь, доделывайте, а я побегу, авось застану! — вспомнив, что сегодня в промартеле выдают зарплату за сданные в нее каталки, отец ушел в контору артели.

Над входом на крыльцо двухэтажного дома Садовых, что стоит на улице Слободе, красуется вывеска, которая гласит: «Мотовиловская кустарно-токарная промысловая артель по производству детских каталок (тележек) и других деревянных изделий». Василию Ефимовичу в конторе артели в ожидании очереди для получения денег пришлось задержаться долго. Кроме его там несколько человек, у которых очередь по принципу алфавита тоже еще не подошла. Мужики, беседуя, курили, неторопливо рассказывали о сельских новостях. Прислушиваясь к рассказам, Василий Ефимович тоже не спешил домой. Благо дело-то субботнее, банное. Пока отец отсутствовал браться, обтесав дубок, подняв вставили его в освободившуюся от старого столба яму. Вся семья повымалась в бане. Поздненько пришел и отец:

— Эх, на улице-то, блаженная тишина! Ветерок стих, никто нигде не шагнёт, и никто не щеберкнет!

— Нынче суббота, никто на праздник-то не гуляет! Вот и тишина! — проговорила бабушка Евлинья. — Ступай в баню! — добавила она.

Весна, цветение. Наташка и зеркало

Весна в полном разгаре, прилетели ласточки, вслед за ними, не задерживаясь с прилетом, пожаловали и стрижи. Одна ласточка, видимо, в поисках подходящего места для постройки гнезда, кружась и щебеча около Савельева дома, вдруг влетела в настежь открытое окно верхней избы. Она полетала, покружилась в избе над потолком, и, видимо, не найдя места, с щебетом выпорхнула снова наружу. А по селу от садов, огородов и палисадников разносится пьянеющий и дурманящий молодые головы аромат цветущих вишни, яблоней, сирени и черемухи…

— Крайняя-то к бане яблоня что-то у нас не цветет! — сокрушенно жаловалась Дарья Федотова своему Ивану.

— Видно, зимой-то зазябла, вот и не цветёт, — отозвался Иван.

— Она, наверно, совсем погибла, ты спили ее! — предложила Дарья.

— Спилить недолго, вот возьму ножовку в руки, и дело с концом.

Иван, вооружившись ножовкой, вышел в огород. Подойдя к нецветущей и безлиственной яблоне, он рукой покачал ее, проверяя её жизненность. «Нет, от нее толку не будет, она совсем обмертвела!» — подумал Иван и крикнул Дарье:

— Я пилю!

— Пили, пили! — дала согласие Дарья.

Яблоня, треснув в подпиле, хряснула и безжизненно повалилась на землю. Из пенька засочился сок. Мухи как будто и ждали этого, моментально налетели и, осев свежий срез, принялись сосать сладковатый сок. Разработав спиленную яблоню на дрова, Иван, пополнив поленницу, сказал, шутя:

— Дарья, а ведь в огороде-то посветлело!

— Чай она вон какая была и немало свету загораживала, — отозвалась Дарья.

А без ущерба прозимовавшие деревья все полнее и могущественнее набирали силу: оделись густой нежно-зеленой листвой, которая с каждым днем становилась все гуще и гуще, так что к половине мая в кронах деревьев, в густоте листвы могла уже беззаметно спрятаться стая воробьев. Куры увлеченно копошатся в куче мусора под охранным надзором петуха, который стоя несколько в сторонке от артели кур зорко следит не появится ли откуда разбойник-ястреб. А зачуя, что в воздухе «пахнет» опасностью, петух издает своеобразный сигнал, извещающий увлекшихся в разгребании кучи кур, как бы говоря на языке людей: «Воздух!» Испуганные куры бросаются врассыпную, прячась в укромные места, в подворотни. А вокруг по всей природе соблазнительно полыхает весна. Все живое влечет к сближению особей разного пола…

Емельян Петрович Статников со своей женой Авдотьей накануне Николы ушли в Арзамас на базар за коровой. Домовничать осталась одна Наташка. В этот день под вечер Наташка вышла за водой на озеро, благо оно рядом. Когда Наташка, сойдя с мостков с полными воды ведрами на коромысле, и поднималась на пригорок, нечаянным взглядом увидела сзади Саньку. Он шел позадь огородов по приозерной тропинки, возвращаясь из избы-читальни, где он весь день занимался своими просветительскими делами. Они взаимно давно сгорали желанием встретиться и завести разговор о возобновлении обоюдной дружбы, которая была прервана отъездом Саньки на курсы и выходом в это время Наташки замуж. И этот случай для свидания подвернулся. Наташка, заметив Саньку, нарочито замедлила шаг, и чтобы привлечь к себе его внимание, она призывно поскрипела ведрами. Он все понял.

— Наверно, тяжеленько в гору-то? — первым заговорил Санька, торопно приблизившись к ней для начала сдержанно прикашлянув.

— Ничего, я привыкла, — тоном, склонным к желанию завести разговор.

Они понимающе обоюдно встретились глазами, в которых отразилось обоюдное желание возобновить взаимную любовь, прерванную прошлой осенью. Но, разговор их что-то не клеился по первости. Нужные слова не подвёртывались на язык, они молчали. Но и без многословия они поняли друг друга, и чтобы не привлечь внимания посторонних глаз, они понимающе разошлись. Санька направился домой, а она к своему дому. Наташка, поставив ведра в сенях, снова вышла на улицу и с любезностью всмотрелась вслед уходящего Саньки. Она с умилением смотрела на следы его сандалий. Вернувшись в сени, она заперла наружную дверь крыльца и с довольной и счастливой улыбкой вошла в избу. Разобрав постель и оставшись в одной исподней рубашке, Наташка забралась на кровать, утонув в перине, прикрыла себя сатиновым одеялом, в изголовье, уложила две пышных подушки. В этот вечер она спать легла пораньше, чувствуя себя без старших хозяйкой, да и выходить под вечер накануне праздника грешно. Уткнувшись в приятную мягкость обдушенных духами подушек, она вскоре заснула. Сладок молодой женщины весенний сон, когда никто и ничто не мешает. Весенние мухи не кусаются, а мирно летят, пожжуживают в желтоватой весенней ночной избной темноте. На озере в тростниках убаюкивающе пела неугомонная камышовка, напевая сладкие сны молодым, влюблённым, как Наташке, женщинам и девкам, которые, видя во сне любовные свои похождения, тревожно ворочаются в своих нагретых телами постелях. Наташке всю ночь снился сладко-медовый сон. Или свидание повлияло или же весна разбудила в ней буйную кипень во всем ее молодом, требующем любви теле! Всю ночь во сне она видела себя вместе с Санькой, разгуливающую в лучах. Сначала будто они врозь расхаживались по буйной травяной заросли, пахнувшей медом и цветами, потом оба взаимно счастливо улыбаясь сомкнулись в обоюдном объятии и поцелуе. От цветов луга неслись пьянеющие запахи, нежно щекотали в носу, вызывая к любви полные силы и порывов молодые их тела. Инстинктивно их повлекло к зарослям кустов, видневшимся посредине травяного цветущего ковра луга невдалеке от них. Дойдя до кустов, Санька в яростном порыве чувств, не спрашиваясь, рывком повернул её лицом к себе и губы их сомкнулись во взаимном сладостно-трепетном поцелуе. Опьяняющие от прилива сладкой любви, ноги у них у обоих безудержно дрожали, и они оба повалились на мягкость травяного ковра луга. Бурное чувство любви разгорелось во всем Наташкином теле, она, всхлипнув от удовольствия, и проснулась счастливая! Часто дыша от волнения, Наташка, упершись глазами в потолок, долго не могла успокоиться. Ее сердечко сизым голубем колотилось у нее в груди, частое дыхание бурно колыхало ее пышную грудь, то поднимая, то опуская одеяло. Поняв, что это было всего только сон, Наташка раздосадовано тяжело вздохнула, потянувшись всем телом под сладостную позевоту. Немножко успокоившись от навеянного на нее волнения, Наташка с улыбкой на лице, сбросив с себя одеяло, высвободила свое нежное тело из теплоты пуховой перины, по-девичьи порывно соскочила с кровати на пол. В избе было уже совсем светло. Розовато-оранжевые солнечные лучи, тянувшиеся от бокового окна, упирались в дощатую переборку чулана. На стене высветилось тараканьего цвета пятно. После сладкой потяготы с позевотой Наташка заметила на рубашке книзу небольшое темноватое пятно сырости. В лицо ее ударило чувство пристыженности, и она подумала вслух: «Эх, надо рубашку-то сменить!» Плотно задернув занавески на окнах, она, вынув из сундука свежую рубашку и приготовленную положила ее на стул. Она разделась догола. Если бы Наташка случайного не увидела в зеркале, висевшем на стене своего оголенного тела, которое в зеркале мелькнуло большим бело-розовым пятном, то она, возможно бы, быстро облачилась в чистую рубашку. Но, увидев себя в зеркале, невольно ей захотелось полюбоваться собой в отображении зеркала. И она занялась автофилией. Осмотрев окна, хорошо ли они занавешены, она подошла к зеркалу вплотную и стала рассматривать себя с головы до самых ног в зеркальном изображении своего тела. Зеркало хорошо, без искажения, отражало все как есть в натуре. Сперва она осмотрела свои русые волосы, по-девичьи заплетенные в две косы. Около ушей вились маленькие пушистые завитушки… Потом блуждающим взглядом она прошлась по своему лицу: осмотрев лоб, нос, губы, подбородок, губы, щеки, и найдя что это все в вполне приличном состоянии, она взором уперлась в зеркале в свои глаза. Она испытующе заглянула в глубину зрачков круглых, черных с просинью глаз. Глаза и самой ей понравились. Она даже с улыбкой на лице задорно и шаловливо подмигнула сама себе, красиво вздернув своими черными, распростертыми над глазами словно крылья сокола в парящем полете бровями. Закончив осмотр своего слегка овального, с полными, румяными и слегка веснушчатыми щеками лица, она подумала: «Какой же парень не влюбится в меня! Да мне и никакой не нужен кроме Саньки», — мечтательно тут же подумалось ей. С лица она свой взор перевела на нежную, как выточенную из белой мягкой липы шею.

Любуясь отражением своего лица в зеркале, она мимично упражнялась лицевыми мышцами, игриво скарёжив несколько уродливых рожиц: то вздёрнув кверху нос, она забавно подмигивала сама себе, то надув свои румяные, пышущие здоровьем щеки изображала вариации выражения лица, то спесиво надув губы изображала гневное лицо, то те же губы складывала так, что они готовы принять любовный поцелуй, то дразнительно высовывала язык, то изображала лицом своим беззвучный смех, то угрюмость, то обиду и печаль, а то просто детское веселье. После осмотра лица, пышных рук, грудей, живота, она мельком взглянула на свое лоно и ляжки. А после самолюбования она, глубоко вздохнув, подумала: «Эх, и кому только я буду принадлежать такая прекрасница!» Попятившись от зеркала на один шаг назад, ее взору предстала нежно-розовая, пышная грудь. От избытка чувств и неги, она, сплетенные в замок руки, закинула за голову, полные, по-девичьи тугие, небольшие, словно сделанные из пшеничного теста груди при этом озорно вспрыгнув, расторпорщились вправо и влево от грудной ямочки, представились ей во всей своей красоте. Соски-пуговички посередине коричневых кружочков, задорно указывали в разные стороны. Любуясь и наслаждаясь прелестью своего тела, она сладко потянулась всем телом, словно купающаяся уточка поднимаясь над водой, приподнявшись на цыпочках. Полунагретый избной воздух приятно лизнул в подмышки от чего слегка колыхнулась черная, с коричневым оттенком, слегка кудрявившаяся волосяная поросль. Пахнуло сладковатым женским потом. Она не могла ограничить себя изучающим осмотром той части своего тоскующего об мужчине тела, которую она только что осмотрела, тем более, ей никто не мешал, и никто не подглядывал и время не подгоняло. Она, попятившись еще на два шага назад, переместилась на середину пола избы. В зеркале плавно появилось изображение округлого нетощего живота с ввалившимся вглубь складки кожи пупком. Затем снизу на полотно зеркала выплыл пухловатый треугольник, на котором пыжился небольшой черный хохолок, полузажатый со сторон смыкающимися здесь полными мягкоупругими бедрами. Быстрым взглядом скользнули ее глаза по бело-розовым ляжкам и икрам. Она винтообразно извернулась на носках всем станом на одном месте, и в зеркале появились крутые, полные, похожие на хлебные колобашки ягодицы. От избытка нежности и веяний о счастье мыслей, она, самодовольно улыбаясь, даже позволила себе озорно и шаловливо шлепнуть ладошкой по этим нежным колобашкам своей задницы. От этого озорного поступка она весело рассмеялась и ознобно вздохнув всем телом от холодка, быстро схватив со стула приготовленную рубашку, торопливо стала надевать ее, накинув на голову. Наташкин самоосмотр продолжался не менее получаса. Досыта налюбовавшись собой, она стала собираться к обедне. С колокольни доносился звон большого колокола, призывающий в церковь на богослужение. Разгоняя седую испарину над озером, солнышко постепенно карабкалось ввысь небосклона. Перезвонили к обедне…

От обедни домой возвращался празднично разодетый народ. В паре с Федором Крестьяниновым шел и Семион Селиванов. «Надо зарубку на стекле зарубить, первый раз вижу, Семион из церквы идет!» — про себя подумал Федор, догоняя в дороге Семиона.

— Здорово, Семион Трофимыч! — поприветствовал его Федор.

— Да, к обедне ходил, я и не знал, что сегодня Никола, да Марфа меня надразумила и в церковь послала! — отозвался Семион.

— Как же, чай же всем известно, что нынче весенняя Никола! — подтвердил Федор.

— Весенние-то праздники-то часто бывают, то царь Константин, то Кузьма с Демьяном! — полушутливо заметил Семион.

— Вот ты мне как-то говорил, что в церковь-то не ходишь из-за того, что там на твоем-то месте печь поставлена! — вспомнив разговор раньше с Семионом проговорил Федор.

— Правда, правда, говорил я эдак-то, что я в церкви-то ничего не забыл, но вот нынче собрался и пошел, а то все было неколи. Зато обедню-то едва достоял до конца-то. Все собирался уйти, да нет, так и устоял, зато устал и вот домой еле тащусь! — жаловался Семион Федору, смыгая переломленным как седло носом в переносице. — Хотя я редко хожу в церкву-то, раз в год и по обещанию, а нынче мне очень там понравилось. Около церкви-то за оградой, в церковном-то саду уже больно зелени много, прохлада приятная, какая-то птичка пела, да и само богослужение в церкви-то мне понравилось, — высказал Семион перед Федором прелесть посещения церкви. — Редко, а все же туда хожу. А то, вообщем-то, я хотел всего два раза побывать в церкви-то, и то не по своей воле. Первый раз, когда меня крестить в нее носили, а второй раз, когда меня отпевать понесут! Ведь смерть-то со всеми одинаково расправляется, — откровенно высказался Семион о своем отношении к религии и к церкви.