Чтение онлайн

История в легендах. Ислам и Северная Африка так тесно переплетаются между собой, что часто забывается, ценой какой борьбы мусульманскому Востоку удалось покорить берберский Запад.

Нас особенно поражают огромные зримые последствия арабского завоевания и обращения в ислам туземного населения. По словам Э.-Ф. Готье, произошла «громадная революция. Страна преодолела стену, разделяющую Запад и Восток, непроницаемую в других местах».

Этот прыжок в неизвестность был сделан Магрибом не по доброй воле. Известно даже, что сопротивление было долгим и ожесточенным. Было бы опрометчиво полагать, что мы знаем больше этого. Не сохранилось ни архивов, ни рассказов иностранных путешественников, ни европейских хроник. Чтобы возместить скудость надписей, недостаточность сведений, полученных с помощью нумизматики, и отсутствие достоверных письменных источников, приходится обращаться к арабским летописцам, писавшим много лет спустя после событий, о которых шла речь.

«При современном состоянии наших знаний, — пишет Вильям Марсэ, человек, способный лучше других оценить значение письменных источников, — наиболее правдоподобно, на мой взгляд, то, что наши скудные сведения об этой героической и легендарной эпохе имеют в своей основе четыре традиции: восточную традицию, представленную аль-Вакиди, жившим в Медине и Багдаде в конце VIII века; испанскую традицию, представленную потомком завоевателя Мусы ибн Носейра, жившим в Андалусии в конце VIII века; африканскую традицию, представленную потомком другого завоевателя, Абу-ль-Мухаджира, жившим в Кайруане в то же время; наконец, египетскую традицию, представленную Ибн Абд аль-Хакамом, умершим в Каире в 871 году. Это единственный источник, дошедший до нас непосредственно и полностью».

Ибн Абд аль-Хакам, писавший в середине IX века, сообщал предания, собранные в Египте в VIII веке. Слово «предания» употребляется здесь не случайно, так как источники информации приводятся в них подобно тому, как традиционисты передавали «изречения» пророка Мухаммеда: автор указывает цепь свидетельств, которую он смог восстановить вплоть до последнего звена, то есть до лица, которое было или могло быть свидетелем данных событий. С другой стороны, ясно чувствуется забота о построении и сохранении правовой основы: история сама по себе интересует Ибн Абд аль-Хакама значительно меньше, чем те аргументы, которые могла извлечь из нее юридическая школа, к которой принадлежал автор. Надо знать эту систему интерпретации фактов, сильно искажающую действительность, чтобы понять, с какой осторожностью следует пользоваться трудом этого автора. Из него можно извлечь очень ценные сведения, но это, собственно говоря, не исторический труд и даже не настоящая хроника.

Позднейшие летописцы — в период с XI по XV век их было несколько — сообщают больше подробностей, но они приводят мало источников, помимо упомянутых выше. Создается впечатление, что они нанизывали эти скудные данные на очень слабую основу, и пользоваться ими следует по крайней мере с такой же осторожностью, как и данными Ибн Абд аль-Хакама. Один Ибн Халдун не только обнаруживает большую свободу мнения и критический подход к источникам, но и стремится понять и объяснить факты. К сожалению, его рассказ о завоевании составлен спустя семь веков после описываемых событий, причем нет возможности установить, какими источниками он пользовался. У него, как и у других историков XI–XV веков (аль-Малики, Ибн аль-Асир, Ибн Изари, ан-Нувейри), особенно смущает обилие подробностей, контрастирующее с сухостью хроникеров VIII–IX веков (Ибн Абд аль-Хакам, Белазури, Псевдо Ибн Кутейба). «Главные действующие лица трагедии, — констатирует В. Марсэ, обративший внимание на эти контрасты, — у первых выражены более четко, их роли более определенны, манера более живая и более драматичная. Этими достоинствами они обязаны скорее более высокому литературному мастерству авторов, чем использованию более новых документов». Одним словом, при изучении эпохи арабского завоевания приходится пользоваться жизнеописаниями, которым придана форма романов и поучений.

Значит ли это, что следует отказаться от всякой мысли о точности? Такой подход может показаться соблазнительным. А может быть, следуя за Э.-Ф. Готье, надо упорядочить хаотические рассказы о войнах, восстаниях и падении государств, сделав попытку «истолковать и интерполировать» арабские хроники? Такой метод — если и не наилучший, то единственно утешительный — несет в себе субъективный элемент, который, несмотря на блестящий успех труда «Темные века Магриба» [2] , таит в себе много опасного. Если, сшивая паутину даже самыми блестящими шелковинками, нельзя получить прочной ткани, то это не вина работника.

Можно также, по примеру Ж. Марсэ, терпеливо изучать письменные источники, извлекая из них все, что они могут дать, то есть какую-то долю достоверных фактов, которыми не следует пренебрегать, и множество сведений, требующих проверки; нужно также не забыть внести все это в исторический контекст, то есть в общую историю средиземноморского бассейна, поскольку, несмотря на всю свою изолированность в ту эпоху медленных и ненадежных средств сообщения, Магриб принадлежал к Средиземноморью и в какой-то степени участвовал в жизни всего этого района, простирающегося от Гибралтарского пролива до Ближнего Востока. Северная Африка была связана с этим районом еще во времена Карфагена, а в дальнейшем ее еще более связали с ним мусульманские завоевания, нашествие арабов, полная случайностей судьба таких людей, как Идрис, Ибн Ростем, Ибн Тумарт, и, наконец, наступление турок в XVI веке.

Коварный Магриб. Когда арабы вторглись в византийскую Африку, перейдя Суэцкий перешеек (640 год), они не встретили никаких серьезных препятствий. Менее 4 тысяч человек было достаточно, чтобы в одном сражении решить судьбу Египта, где подвергавшиеся гонениям копты с энтузиазмом встретили завоевателей. С осени 642 года Барка, главный город Пентаполиса, а затем и вся Киренаика оказались в их руках. Отсюда арабы совершали набеги к югу до Феззана (Звила) и к западу до Триполи, который взяли штурмом (643 год).

Арабы сталкивались пока что только с берберскими племенами, и равнодушие экзарха поощряло их продолжать вторжения. Однако первоначально они ограничились постоянной оккупацией Киренаики и не переходили Джебель-Нефусы. Говорят, что, воодушевленный своими победами, их военачальник Амр хотел начать поход на Ифрикию, то есть на Тунис, но халиф Омар воспротивился этому. Резкое письмо, которое историк Ибн Абд аль-Хакам приписывает халифу, даже если оно не совсем достоверно, тем не менее отражает враждебные чувства, которые арабы IX века испытывали позднее к африканским кампаниям, в ходе которых они сталкивались с множеством засад. «Нет, — ответил Омар Амру, который предлагал идти на Ифрикию, — это не Ифрикия, а коварная страна (аль-муфаррика), которая сбивает с пути и обманывает и на которую никто не пойдет, пока я жив». Ибн Абд аль-Хакам, который добросовестно записывал предания, приводит даже следующий вариант конца фразы: «пока слеза будет увлажнять мои глаза». Оба приведенных разночтения не оставляют никаких сомнений в чувствах, приписываемых халифу.

Набег Ибн Сада. Преемник Омара Осман (644 год) нарушил установившийся порядок и разрешил своему молочному брату Абдаллаху ибн Саду, наместнику Египта, предпринять поход. Возможно, Ибн Сад совершил первый налет в 645 или 646 году, но лишь в 647 году ему удался тот крупный набег, который арабская историография украшает рядом чудесных и романтических событий.

Чтобы отразить нашествие, патриций Григорий сблизился с берберскими племенами и сделал своей стратегической базой укрепленный город Суфетулу (Сбейтлу), не превратив его, однако, в свою столицу. Ибн Сад, который дошел до местности, где позже был построен Кайруан, повернул затем на юго-запад и после нескольких дней подготовки напал на византийскую армию на равнине Сбейтлы, где и разбил ее. Григорий пал на поле боя, возможно, от руки Абдаллаха ибн аз-Зобейра, которому легенда приписывает слишком много заслуг, чтобы это не вызывало подозрений.

Не меньше подозрений вызывают романтические приключения Ямины, дочери патриция. Арабские историки с удовольствием описывают эту прекрасную амазонку, едущую верхом под огромным зонтом из павлиньих перьев или появляющуюся с открытым лицом на вершине башни. Однако та, которую прочили победителю Ибн Саду, досталась по жребию одному из ансаров; она избежала рабства, бросившись со своего верблюда на землю и разбившись насмерть. Эта трагическая история, несомненно вымышленная, убедительно передает, как это отметил Э.-Ф. Готье, тот ужас, какой испытывали греческие аристократы, попадая в руки кочевников.