Чтение онлайн

В течение пятнадцати лет своего правления (772-787 годы) Язид принимал решительные меры против хариджитов Ифрикии. Под его ударами племя урфеджума, и так уже сильно обескровленное Абу-ль-Хаттабом, почти полностью исчезло. Такая же участь постигла племя нефзава в Джериде. «С этого момента, — пишет Ибн Халдун, — дух ереси и мятежа, который так долго не давал покоя ифрикийским берберам, совершенно утих». Было от чего!

Хариджиты таким образом были побеждены в Ифрикии, арабский порядок и правоверие восстановлены, но только в восточной части страны. Большая часть Среднего Магриба и весь Дальний Магриб не подчинились владычеству Багдада и сохранили свои верования: в одном месте — хариджизм, в другом — новые берберские религии, в частности в стране бергвата, к чему мы вернемся несколько далее. Поэтому нельзя считать, что страна берберов была покорена или хотя бы полностью обращена в ислам; а ведь прошло уже более столетия, как арабы и ислам твердою ногою стали в Магрибе.

Тахертское государство. Язид не был достаточно могущественным, чтобы распространить благодеяния этого «порядка» на хариджитский Магриб. В 787 году Ибн Ростем сделал мирные предложения, которые и были приняты. Аглабиды, царствовавшие в восточной Берберии начиная с 800 года, особенно не беспокоили Ростемидов; поэтому ибадитское Тахертское государство смогло в течение X века сорганизоваться и свободно развиваться согласно своим религиозным принципам.

Здесь мы снова видим, что тезис Э.-Ф. Готье идет вразрез с критикой В. Марсэ. Э.-Ф. Готье подчеркивает парадоксальное расположение этого государства. «На первый взгляд, если рассматривать только географические координаты, государство, простирающееся от Джебель-Нефусы до Тиарета, кажется выкроенным совершенно абсурдно. Однако его контуры обрисовывают один из самых естественных природных районов, а именно зону степей», зону сухого климата, скудных пастбищ, где обитают «восточные ботр, связанные самым тесным образом с югом Туниса и с Триполитанией». В силу необходимости эти кочевники ведут жизнь исключительно суровую, почти лишенную всяких ресурсов. Их аскетические воззрения полностью соответствуют их аскетическому образу жизни, что совершенно неизбежно, а их мистицизм находит в пустыне наиболее благоприятные условия для восторженных проявлений.

Очень жаль, что Э.-Ф. Готье не воспользовался одним современным произведением, так хорошо отвечающим его тезису. Посмотрите Эрнеста Псишари. Он обращает внимание на «те большие возможности созерцания», которые дает людям «такая духовная земля», как Сахара, и его инстинктивно, по его собственным словам, тянет к «созерцателям, мечтателям степей, к тем, плоть которых истощена, а сердце ослаблено постом». И юноша-военный, которого волнует зов веры, под влиянием пустыни чувствует почти непроизвольное влечение к кочевым, мистически настроенным берберам. Эту фразу Псишари можно было бы без всяких изменений применить к ибадитам.

Однако конструктивными элементами ростемидского хариджизма, возражает В. Марсэ, были не кочевники зенита Среднего Магриба, «мятежные, легко восстающие, недостаточно преданные хариджитскому делу», которые сильно мешали правителям Тахерта осуществлять свою власть. «К счастью для них, среди хариджитов были также оресцы, мелкие скотоводы и земледельцы, а также жители горных селений Триполитании. Население этих районов поставляло надежных солдат, пылких пропагандистов и наполняло общественные амбары продуктами, собранными в порядке взимания десятины…»

Однако распределение племен внутри ростемидского государства заслуживает гораздо меньше внимания, чем жизнь хариджитов, которые были сами себе хозяева, особенно в столице, где брожение происходило почти как в закрытом сосуде. Мы узнаем об этой жизни из двух хроник: одна — Ибн Сатира, мусульманина, не принадлежавшего к хариджитской секте, который жил в Тиарете при последних имамах, другая — хариджитского ученого из Уарглы, Абу Закарии, написанная в конце XI века. Первая из этих хроник была издана и переведена Мотылинским; вторая переведена Маскерэ с мзабитского оригинала, который ошибочно считался утерянным. Польский профессор Змогоржевский, который посвятил свою жизнь изучению хариджизма и обнаружил в Мзабе ряд неизданных рукописей, предполагал опубликовать эту вторую хронику, но смерть помешала ему осуществить это намерение.

Ибадиты сделали своей столицей город Тахерт, расположенный на склоне горы, возвышавшейся на тысячу метров над степными пастбищами. Сюда кочевники пригоняли в летнее время стада и обменивали продукты скотоводства на зерно у жителей Телля. По прибытии вожди встречались с именитыми гражданами, затем возвращались в свои кочевья, где оставались до ухода. Слава ростемидской столицы привлекала братьев по секте, которые приходили из Ирака, чтобы доставить пожертвования верующих и проникнуться атмосферой торжествующего хариджизма, а также чтобы установить не столь бескорыстные связи. Многие обратно не возвращались. «Не было чужеземца, — пишет Ибн Сагир, — который, посетив город, не обосновывался бы в нем и не строил бы себе там жилье, будучи прельщен царящим изобилием, праведным поведением имама, его справедливостью по отношению к народу и безопасностью, какою пользовались все жители и их имущество. Вскоре о каждом доме в городе говорили: этот дом принадлежит такому-то из Куфы, этот — такому-то из Басры или из Кайруана; вот мечеть пришедших из Кайруана и их базар; вот мечеть и базар пришельцев из Басры или из Куфы».

В продолжение многих лет об архитектуре Ростемидов судили по развалинам Седраты (близ Уарглы), где укрылись жители Тахерта после взятия их столицы Фатимидами (911 год). Эти развалины свидетельствуют о том, что архитектура Ростемидов сходна с архитектурой Ифрикии, украшения родственны украшениям коптских монастырей, в отдельных элементах чувствуется влияние современных Ростемидам египетских памятников, а возможно, и дворцов Месопотамии. Построенные в городе богато убранные жилища, должно быть, напоминали дома восточных жителей Тахерта, которыми любовался Ибн Сагир.

В 1941 году Ж. Марсэ и А. Дессю-Ламар обследовали место, где был расположен Тахерт, и произвели раскопки. Их работу затруднило то обстоятельство, что с 1835 по 1841 год на месте древней ростемидской столицы располагался двор эмира Абд эль-Кадера и оставил здесь следы своего пребывания.

Тем не менее им определенно удалось найти часть ростемидской стены, большие водохранилища, остатки глиняной посуды и касбу, служившую местопребыванием ростемидских эмиров. В результате своих изысканий они пришли к выводу, что Тахерт был прежде всего хорошо обороняемой крепостью, способной выдержать длительную осаду, и что очень простая архитектура касбы была сродни архитектуре сирийских замков VIII века. С другой стороны, найденные остатки глиняной посуды позволили им утверждать, что гончарное искусство в Тахерте было архаичным и находилось в зачаточном состоянии.

Эти, хотя и отрывочные, археологические данные все же позволяют в какой-то мере доверять словам Ибн Сатира, который упоминает о том, что имам сам с помощью раба покрывал потолок своего дома известью. Правда, впоследствии положение изменилось, и представители Куфы, посетившие Тахерт второй раз, «видели построенные замки и посаженные сады». Эта роскошь, если то была роскошь, была еще очень скромной, судя по развалинам Седраты. Во всяком случае, произведенные изыскания не дают никаких следов настоящей роскоши.

Теократическое правление. Во главе ибадитского государства стоял имам, назначаемый общиной верующих. Он управлял согласно корану и преданию своими подданными, от которых требовалось полное повиновение. Прежде чем уступить воле именитых граждан, Ибн Ростем заставил их во имя бога принять на себя формальное обязательство подчиняться всем его приказам, соответствующим законам справедливости. А если имам нарушит божественную волю, которая должна его вдохновлять, его решения тем самым утратят силу. «Конфликт между имамом и вероучителями, — замечает Ж. Мароэ, — естественно, принимал форму и размах схизмы. Внутренняя история Тахерта в значительной степени является историей схизм, которые ставили власти в затруднительное положение».