Чтение онлайн

Для Гитлера Ленинград был первой из крупных стратегических целей. И эта цель была почти достигнута. Командующий группой армий «Север» фон Лееб сосредоточил основные силы для наступления на город с юга, в направлении на Пулковские высоты /56/ — последнюю естественную преграду, прикрывающую собственно город­ские окраины. Советские войска были измотаны, зачастую деморализованы, но отступали с боями, хотя подчас и дезорганизовано. Трудно сказать, является ли то, что произошло в дальнейшем, личной заслугой Жукова. Несомненно, что здесь, как и позже под Москвой, он продемонстрировал огромную энергию и беспощадную строгость к подчиненным. Без его письменного приказа не могла быть оставлена ни одна позиция. Мало того, он потребовал, чтобы все имеющиеся в наличии силы были использованы для непрерывных контратак. На фронт были брошены все способные держать в руках оружие. На берег сошли моряки Балтийского флота: сформированные бригады морской пехоты сражались в окопах или предпринимали попытки высадиться в тылу противника. Решающая роль принадлежала артиллерии, создавшей плотный огневой заслон на пути вражеских танков. Спасительной мерой явилось массированное использование мощной корабельной артиллерии[15]. Са­мые опасные моменты были пережиты во второй декаде сентября.

Атаки немцев на Пулковские высоты повторялись день за днем. Советские солдаты дрались на позициях, которые становились все более шаткими. Именно в этот момент Гитлер вынужден был отвести от Ленинграда часть войск для наступления на Москву. Дата их отвода долгое время отодвигалась в надежде, что Ленинград вот-вот падет. Но ждать больше было нельзя. К концу сентября сократившиеся силы фон Лееба ослабили нажим. Советское сопротивление не было сломлено.

Хотя Ленинград устоял, его положение внушало самую острую тревогу. Огромный город со сравнительно большой массой войск в собственно городских пределах (три армии плюс Балтийский флот) оказался полностью отрезан от остальной страны, причем в такой момент, когда все усилия были сосредоточены на обороне Москвы. Кстати, и сами немцы, снимая с ленинградского направления часть войск, были убеждены, что путем осады вместо прямого наступления они наверняка прорвут оборону города. По их планам Ленинград, подобно Москве, подлежал полному уничтожению. С сентября они подвергали его массированным воздушным налетам. Потом начали систематически обстреливать из артиллерийских орудий. В сентябре были дни, когда обстрел длился более 18 часов[16]. Гитлеровское командование считало город обреченным. Предложение о его капитуляции приказано было не принимать, даже если оно будет сделано. Жители должны были погибнуть в самом городе: предполагалось разве что оставить небольшие проходы, чтобы позволить какой-нибудь жалкой кучке уцелевших гражданских лиц бежать на восток и наводить там ужас своими рассказами. По замыслам, лишь весной немецкие войска должны были войти в Ленинград: им надлежало уничтожить то немногое, что еще выжило, и сровнять с землей все уцелевшие строения[17].

Советские войска тщетно пытались прорвать блокаду. Вначале /57/ надежды возлагались на 54-ю армию, оставшуюся по ту сторону окружения, к югу от Ладоги. В Ленинграде ходили даже легенды о скором подходе этой «армии-спасительницы»[18]. Ее первые атаки с внешней стороны кольца начались в сентябре, когда еще шли бои вокруг города, но немецкую оборону она прорвать не смогла. Безрезультатной была и вторая попытка, предпринятая в октябре. Напротив, инициативу вновь захватили немцы. Поскольку единственный путь сообщения между Ленинградом и остальной страной проходил по водам Ладожского озера, они попытались сомкнуть вокруг города второе кольцо, соединившись к востоку от озера с финнами, наступавшими с севера. Захватив в ноябре Тихвин, немцы действительно сумели перерезать единственную советскую железную дорогу, подходившую к Ладоге. План их, таким образом, мог считаться практически осуществленным.

Историки не раз задавались вопросом, все ли возможное было сделано с советской стороны, чтобы сорвать этот план[19]. Жуков обвинил маршала Кулика, командовавшего тогда 54-й армией (позже его понизили в должности), в том, что в сентябре он действовал пассивно. Но и сменивший Кулика генерал Хозин не смог добиться большего в октябре. Другие советские генералы впоследствии ссылались на объективные причины, объясняя повторные неудачи на этом участке фронта: хромали и вооружение, и организация[20]. Один любопытный эпизод, однако, наталкивает на мысль, что Ленинградский фронт, возможно, недооценивался правительством. После падения Тихвина 14 ноября, престарелый Председатель Президиума Верховного Совета СССР Калинин, который никак не принадлежал к числу людей, известных своими личными инициативами, написал Сталину письмо, побуждающее ускорить принятие мер к спасению Ленинграда. Калинин подчеркивал, что, покончив с Ленинградом, немцы поведут наступление на Вологду, чтобы перерезать главный путь, по которому в Советский Союз начала поступать помощь из Америки. Сталин признал, что замечания Калинина обоснованны, и обещал сделать все необходимое. Делалось ли все необходимое раньше? Нам известно слишком мало об этом необычном эпизоде, чтобы мы могли извлечь из него решающие выводы[21]. Не следует забывать, что в эти самые дни решалась и судьба Москвы. Как бы то ни было, факт тот, что в конце ноября, когда Москва была вне опасности, советские войска развернули наступление на севере и отвоевали Тихвин. Тем самым Ленинграду вновь была обеспечена тоненькая струйка кислорода, минимально необходимое условие для поддержания жизни города[22].

До войны в Ленинграде насчитывалось более 3 млн. жителей, почти 3,5 млн., если считать с пригородами[23]. Летом 1941 г., здесь, как и в других районах, оказавшихся под угрозой, началась эвакуация населения и части промышленности. Много детей было вывезено /58/ со школами и детскими садами на юг от города, где имелось больше всего летних лагерей. Размещение их там было нелегким делом. Материальные возможности для этого были довольно скромными. И именно с этой стороны нагрянула армия захватчиков. Большую часть вывезенных детей пришлось в спешном порядке доставить обратно в город[24]. Что касается взрослого населения, то оно было настроено против отъезда. Жители не верили в опасность: подробностями об успехах вражеского наступления официальные сводки, разумеется, не изобиловали. Вплоть до самого последнего момента и сами городские власти не осознавали всей тяжести положения. Они даже одобрительно отзывались о стремлении людей остаться в городе как о признаке патриотизма[25]. Если верить официальной статистике, до начала блокады было эвакуировано 636 203 человека, но один из руководящих работников, посвященный в истинное положение дел, опроверг впоследствии эту цифру, утверждая, что число эвакуированных не превышало 400 тыс.[26] В то же время в Ленинград нахлынули — и в сентябре еще оставались в нем — многочисленные беженцы из районов, оккупированных немцами. Один из очевидцев рассказывает, что улицы казались даже более многолюдными, чем до войны[27].

Начальник снабжения Павлов подсчитал, что в городе оставалось 2544 тыс. жителей, в том числе 400 тыс. детей, плюс 343 тыс. человек в пригородной зоне, попавшей в кольцо блокады. Всех этих, людей нужно было кормить. Сверх того, были военнослужащие. Продовольствие и горючее для Ленинграда завозились из других областей. К тому времени, когда кольцо окружения замкнулось, руководство было вынуждено констатировать, что имеющиеся запасы совершенно недостаточны: они способны были покрыть потребности города на срок от 30 до 60 дней[28]. К этому прибавились катастрофические последствия бомбардировки 8 сентября, когда были разбомблены и сгорели знаменитые Бадаевские продовольственные склады. Относительно размеров причиненного ущерба позже высказывались противоречивые суждения. Некоторые утверждали, что это и была одна из главных причин наступившего затем голода; другие склонны были придавать этому обстоятель­ству меньшее значение[29]. Для города, во всяком случае, это был жестокий удар. Были немедленно приняты меры к строгой инвентаризации продовольственных запасов, разукрупнению складов с целью уменьшить возможный урон от воздушных бомбардировок и сокращению потребительских рационов. В первое время тем не менее они оставались относительно большими по той простой причине, что в сентябре никто еще не свыкся с мыслью о предстоящей многомесячной блокаде. Позже городские власти будут горько сожалеть об этой щедрости[30].

Новые поступления могли доставляться теперь только по Ладоге. Но озеро никогда не использовалось в транспортных целях. На нем не было ни паромов, ни причалов. На лесистом западном /59/ берегу спешно оборудовали маленький порт в Осиновце — узенькая щель для столь крупного города и к тому же без надежного выхода к железной дороге. На берегу теперь скапливался народ в ожидании эвакуации, но не было средств для переправы[31]. Все, что двигалось по воде, становилось мишенью немецких бомбардировщиков. Хотя советские моряки и в этих условиях умудрялись перевозить большое количество грузов, снабжение, обеспеченное таким путем, было совершенно недостаточным: оно не покрывало и трети городских потребностей. В конце октября штормовые ветры — осенью они отнюдь не редкость в здешних местах — на несколько дней прервали навигацию. Затем необычайно рано наступил ледостав, затруднивший движение судов, которое становилось все более редким и наконец 15 ноября совсем прекратилось; Напомним, что это было в тот самый период, когда немцы овладели Тихвином. Единственной связью с Ленинградом стал воздушный мост. Но то, что летчики при всей своей самоотверженности могли доставить по воздуху, было каплей в море[32]. С этого момента началась самая страшная из ленинградских зим.

Установленные в начале сентября нормы выдачи продовольствия по карточкам в середине месяца были сокращены. В октябре сокращены еще раз. Но ввиду уменьшения запасов не было возможности сохранить и эти минимальные количества продовольствия, и в ноябре нормы претерпели еще два кошмарных сокращения[33]. С сентября начались перебои с электричеством; потом подача электроэнергии вовсе прекратилась: для тепловых электростанций не было топлива, а гидроэлектростанции находились по ту сторону блокадного кольца, в руках врага. В ноябре остановились заводы и фабрики. С декабря прекратил движение общественный транспорт. Последний керосин — два с половиной литра на семью — был выдан населению в сентябре: больше ленинградцы не получили ни капли[34]. Во всем городе слабо освещалось лишь несколько зданий, в том числе госпитали и детские сады. Совершенно нечем было обогреваться. Зимой в Ленинграде дни короткие, считанные часы светлого времени. На этот раз к тому же зима: была очень ранней и жестокой: в январе термометр показывал 30 градусов ниже нуля.

Холодные темные дома стали тогда молчаливыми свидетелями страшной трагедии. Ежедневно на город падали вражеские бомбы. Разрушенных зданий было не так много, но, как рассказывает один из свидетелей, «не осталось ни одного целого стекла в окнах»[35]. За обледеневшими оконными рамами магазинов зияли пустые полки. На улицах росли сугробы. Снежные вихри гуляли в подъездах, на лестницах, даже в квартирах. Люди предпочитали собираться и какой-нибудь одной комнате, пытаясь согреться. Все, что могло гореть, шло на растопку: мебель, книги, ящики, трибуны стадиона. Тот, у кого горела крохотная коптилка, считался счастливцем. Продолжавшие трудиться рабочие жили на казарменном /60/ положении. Но трудоспособных становилось все меньше. С работы и на работу приходилось делать длинные концы пешком по обледенелым улицам. В январе прекратилась подача воды, так как замерзли водопроводные трубы. Не было возможности помыться, даже если по карточкам выдавали крошечный кусочек мыла: бани не работали. Воду добывали из прорубей, проделанных во льду Невы и каналов. Для изнуренных, истощенных людей это была мучительно тяжелая операция.

Непереносимые сами по себе, эти бедствия сопровождались са­мым страшным из всех — голодом. Норма хлеба в октябре составляла 400 г в день для рабочих и 200 г — для остальных. В ноябре ее уменьшили соответственно сначала до 300 и 150 г, а потом — до 250 и 125 г. Но рабочую норму получала лишь треть жителей[36]. Теоретически по продовольственным карточкам должны были прода­ваться, пускай даже в крайне незначительных количествах, и некоторые другие продукты: мясо, сахар. Практически же ни в ноябре, ни в декабре, ни в январе не было выдано ничего из этих продук­ции. Вместо них в некоторых случаях выдавали заменители, почти не обладавшие питательными свойствами[37]. А поскольку никакой иной торговли, кроме продажи по карточкам, не существовало, единственной едой, которую получали ленинградцы, был этот маленький кусочек хлеба. Однако от хлеба в нем осталось только название. В состав его входила не мука, а разного рода наполнители, например целлюлоза. Чтобы облегчить муки голода, люди ели даже собак, кошек, мышей, пока они были; потом вазелин, клей, кожу, наконец, вещества вовсе несъедобные. Ходили настойчивые слухи и о случаях людоедства, но до сего дня они не получили подтверждения в официаль­ных советских источниках[38].

Смерть от голода, описанная пережившими блокаду, более жестокая, чем любая другая. В первые дни человек ужасно мучается, потом силы постепенно оставляют его: он со страхом замечает, что не может больше делать самых простых, прежде казавшихся столь естествен­ными движений. Походка, речь становятся все более медленными. Все труднее противостоять холоду и слабости. Голова при этом остается совершенно ясной: умирающий вплоть до последнего мгнове­ния сознает, что происходит с ним и вокруг него. Ослабевшие люди — мужчины, женщины, дети — медленно брели по улицам в поисках ежедневного пропитания, воды, тепла. Потом падали. Смерть начала косить ленинградцев в ноябре. По статистическим сводкам, в этом месяце насчитывалось 11 085 жертв, в декабре — 58 881. Эти цифры, однако, носят сугубо ориентировочный характер. Дело в том, что вскоре уже некому было вести точный учет смертности[39].