Чтение онлайн

Сталинская политика не исчерпывалась, однако, этими установками. Как мы видели, уже само по себе желание заручиться дружбой стран, освобожденных Красной Армией, неизбежно влекло за собой глубокие политические преобразования, носившие во многих отношениях революционный характер. Это последнее обстоятельство оказывало свое влияние и за пределами восточноевропейского региона. Следует иметь в виду поэтому, что в то время, как первый аспект сталинской политики — её преемственность по отношению к прошлому — находил тогда известное понимание у западных партнеров, её второй аспект — порождаемый ею революционный эффект — вызывал у них, напротив, острую озабоченность.

В течение долгого времени бытовало мнение (по правде говоря, оно было распространено скорее в политической публицистике, нежели в работах историков), что раздел Европы на сферы влияния был произведен во время второй встречи между Черчиллем, Рузвельтом и Сталиным, встречи в Ялте в феврале 1945 г., на основе весьма примечательного соглашения, заключенного в октябре 1944 г. /215/ между Сталиным и Черчиллем[I]. На самом деле факты слагаются в более сложно сплетенную цепь.

Противниками сфер влияния в 1944 г. были прежде всего американцы, ибо идея раздела на «сферы» была препятствием на пути осуществления их глобального проекта послевоенного устройства. Однако же сферы влияния уже существовали, и от этого факта некуда было уйти. У Соединенных Штатов была Латинская Америка, причем они блюли свое влияние в ней настолько ревниво, что с подозрением воспринимали даже простой факт установления дипломатических отношений между СССР и некоторыми из латиноамериканских стран[22]. У Англии было Содружество наций и империя. В Ялте с Черчиллем случился один из характерных для него припадков ярости; это случилось, когда ему почудилось, что в одном из документов содержится намек, ставящий под вопрос судьбу одного из старых английских доминионов. Как пишет сам Черчилль, он заявил, что никогда «не уступит ни клочка» британских владений[23]. Что касается Европы, то предположению о том, что проблемы каждой из стран будут решаться совместно тремя союзниками без какого-либо перевеса одного из них, была суждена чрезвычайно короткая жизнь. Созданные накануне Тегерана трехсторонние органы — Контрольная комиссия по Италии и Европейская консультативная комиссия — на практике играли сугубо второстепенную роль. В Италии политическая обстановка развивалась под англо-американской опекой, и советская сторона была лишена возможности сколько-нибудь серьезно влиять на ее эволюцию[24]. Находившейся в Лондоне Европейской консультативной комиссии по воле американцев доверялись лишь малосущественные вопросы[25]. При подобных предпосылках у Советского Союза не оставалось иного способа реализовать в Восточной Европе свои политические цели, как создать здесь в свою очередь собственную сферу влияния.

Следует сказать, что когда Сталин в точности осознал, каково реальное положение дел, то он не только не оспаривал, но и соблюдал преобладание англо-американских интересов в Западной Европе. Разумеется, он не отказывался от использования остававшихся в его распоряжении дипломатических средств. Например, он первым официально признал коалиционное антифашистское правительство /216/ Бадольо в Италии, что сразу же вызвало раздраженную реакцию западных союзников. Но когда Черчилль направил ему встревоженное послание по поводу образования в Риме кабинета Бономи, то Сталин ответил ему:

«Во всяком случае, если обстоятельства подскажут Вам и американцам, что в Италии надо иметь другое правительство, а не правительство Бономи, то Вы можете рассчитывать на то, что с советской стороны не будет к этому препятствий»[26].

Аналогичным образом обстояло дело и с Францией. Москва поддерживала с де Голлем хорошие отношения, но когда последний, встав во главе правительства в Париже, направился в СССР для подписания договора о дружбе и получения поддержки своих притязаний на Рейнскую область, то Сталин остался верен рекомендациям, которые давали ему Черчилль и Рузвельт. Вот один лишь эпизод, который как нельзя лучше показывает, каков был истинный порядок приоритетов для СССР. Хотя Сталин был заинтересован в договоре с Францией, он в течение нескольких дней ставил его заключение в зависимость от мелкого жеста де Голля, который бы выглядел как частичное признание Люблинского комитета в Польше[27]. Польша была для Сталина важнее, чем Франция. В наши намерения не входит сейчас обсуждать, в какой мере был самостоятельным, а в какой — согласованным с Советским Союзом внешнеполитический курс, проводившийся тогда французскими и итальянскими коммунистами (поддержка правительства де Голля и «поворот в Салерно»[II]); несомненным является то, что этот курс не вступал в противоречие с позицией СССР в целом. Сходные советы давались советскими руководителями и коммунистам Греции: без огласки, но вполне недвусмысленно им рекомендовалось избегать фронтального столкновении с англичанами и политическими группировками, пользовавшимися поддержкой англичан[28].

Здесь-то и вписывается в историю рассказанный Черчиллем эпизод с процентами влияния на Балканах. Советские историки всегда испытывают большое замешательство по этому вопросу. Они никогда не отрицают самого по себе эпизода, но оспаривают утверждение, будто речь шла о каком-то соглашении, в особенности в том, что касается Югославии[29]. По правде говоря, и из рассказа английского премьер-министра, и из других свидетельств[30] явствует, что Сталин не столько заключал союз в собственном смысле слова, сколько ограничился констатацией, что его собеседник склоняется к признанию определенной сферы советских интересов. В этом случае, иначе говоря, он не брал на себя инициативы, а, как и по всем другим вопросам общего характера, ожидал, чтобы предложения последовали от партнеров. Что же касается предложенных Черчиллем процентных соотношений, то они неизбежно носили абстрактный характер, ибо /217/ никто не мог бы сказать, с помощью каких критериев можно было бы проверить их практическое применение.

Чт'o понимал Черчилль под влиянием, стало ясно уже вскоре, в декабре 1944 г., когда он бросил свои войска против греческого Сопротивления, чтобы посадить в Афинах угодное англичанам правительство. Москва никак не ответила на этот шаг. В Греции у Сталина не было средств, с помощью которых он мог бы отстаивать свои предпочтения. Иным было положение в странах, куда пришли его армии. Поэтому, заключая перемирия с румынами, болгарами, а позже с венграми, Сталин добивался, чтобы в этих случаях действовал тот же принцип, который был установлен англичанами и американцами в Италии, но только в перевернутом виде: решающее слово должно принадлежать советским штабам на местах, даже если при них имеются представители союзников. Что же касается Греции, то он ограничился лишь намеком на возможность постановки «греческого вопроса» в Ялте, когда Черчилль стал слишком уж упорствовать в вопросе о новом правительстве Польши[31]. В апреле 1945 г. Сталин пришел к заключению, что каждая из держав установит собственную идеологию и общественную систему на той территории, которую заняли ее вооруженные силы[32].

В течение длительного времени после войны раздел Европы на сферы влияния рассматривался как пагубный акт, и по сей день высказать иное мнение — значит рисковать приобрести репутацию циника в глазах общественности. Между тем никакой исторический анализ не в силах доказать, что в конце войны было практически осуществимо какое-либо иное решение. Державы-победительницы, освободившие Европу от Гитлера и оккупировавшие ее своими войсками, конечно же, должны были пользоваться здесь влиянием — это было неизбежно. Это влияние к тому же не следует воспринимать целиком отрицательно, поскольку его главной чертой был антифашизм. Влияние это не могло осуществляться всеми тремя союзниками коллективно, потому что их единство не было для этого достаточно глубоким. Поневоле влияние одного из них должно было преобладать в тех или иных частях региона. Само по себе это не исключало сотрудничества, и даже тесного сотрудничества, между ними, при условии, разумеется, чтобы каждый считался с интересами других. Собственно, проблема заключалась — да и по сей день заключается — в том, чтобы установить, какими средствами и ради каких результатов осуществляется упомянутое влияние.

После такого беглого обзора общей постановки вопроса о послевоенном устройстве мира остается рассмотреть отдельные проблемы, доставлявшие больше всего забот дипломатам трех держав. Ни одна из этих проблем не отнимала у них так много времени, как польская. Излишне было бы описывать здесь все перипетии, через которые /218/ прошли переговоры по польскому вопросу[33]. После Тегерана англичане и американцы оказались перед лицом неразрешимого противоречия. С одной стороны, они с пониманием относились к желанию Советского Союза иметь в Варшаве дружественное правительство. Сталин приводил на этот счет весьма убедительные доводы: для СССР то был вопрос безопасности, «вопрос жизни или смерти», поскольку Польша была тем коридором, по которому всегда надвигались на Россию германские полчища[34]. С другой стороны, однако, у англичан на шее сидели руководители польского правительства в эмиграции, которые не имели ни малейшего намерения стать друзьями СССР. Мало того, даже притом, что их позиция делалась всё слабее день ото дня, они вели себя так, словно за ними стояла мощь великой державы. После тщетных попыток склонить их к компромиссу Черчилль и Иден в частных разговорах ругали их последними словами и находили их поведение неразумным. Такого же мнения придерживались и многие американцы, хотя сам Рузвельт предпочитал держаться в стороне от этих споров[35]. По настоянию союзников Москва согласилась вступить в переговоры с лондонскими поляками на основе Тегеранских соглашений (то есть признания новой границы вдоль «линии Керзона»), к которым добавила требование об удалении из эмигрантского правительства наиболее антисоветски настроенных деятелей. Но из переговоров ничего не вышло.

Вступление Красной Армии в Польшу и трагический провал Варшавского восстания решительно изменили положение. Стало ясно, что созданный с советской помощью в Люблине Комитет национального освобождения способен управлять, в то время как силы, враждебные СССР, могли еще причинять определенные неприятности советским войскам (меньшие, впрочем, чем те, которые смогли доставлять греческие партизаны английским войскам в Греции), но не в состоянии серьезно затруднить их наступление. К концу года, таким образом, эмигрантские лидеры очутились в драматической ситуации внутренней слабости и растущей международной изоляции. Глава их правительства Миколайчик вполне осознал это, когда приехал в Москву второй раз, в октябре 1944 г., для участия в переговорах, которые шли между Черчиллем и Сталиным. Под нажимом англичан он в конце концов скрепя сердце согласился с идеей компромисса, но по возвращении в Лондон обнаружил, что его коллеги не намерены следовать за ним, и вынужден был уйти в отставку. Таким образом, эмигрантский лагерь распадался, между тем как люблинский лагерь продолжал консолидироваться. В первых числах января 1945 г. Сталин признал Комитет национального освобождения в качестве Временного правительства Польши. Он сделал это вопреки просьбам Рузвельта не предпринимать такого шага, так как на стороне СССР снова были весомые доводы: люблинские поляки были единственными, чьи войска сражались вместе с Красной Армией и кто способен был обеспечить безопасность ее тылам[36]. С этого момента Москва, с одной стороны, и Лондон с Вашингтоном — с /219/ другой, оказались в дипломатических отношениях с двумя разными и враждующими между собой правительствами Польши.

У англичан на шее сидело еще одно эмигрантское правительство, куда более беспомощное и дискредитировавшее себя, чем польское. Речь идет о югославском короле и его кабинете министров, полностью оттесненных от дел партизанским движением Тито и новым руководством, образовавшимся в результате этого движения. Из всех трех лидеров антигитлеровской коалиции Черчилль, вероятно, лучше, чем кто-либо иной, мог составить себе точное представление о характере и мощи партизанского движения в Югославии и о его праве на формирование нового руководства в стране[37]. Однако во главе этого движения стояли коммунисты, и этого одного было достаточно для того, чтобы Черчилль стремился отстранить их от власти. Еще большее недоверие питали к ним американцы[38]. Что касается Советского Союза, то при всех неясностях, которые могли возникать тогда в оценке обстановки в Югославии, симпатии общественности и сочувствие руководства были на стороне Тито. Весной 1944 г. в московской печати развернулась даже публичная дискуссия; в ходе нее один академик прямо поставил вопрос, не пришло ли время официально признать партизанское правительство и «отказать обанкротившейся клике в Каире (т. е. королю и его министрам. — Прим. авт.) в праве именовать себя правительством народа, которого она не представляет и который его не признает». В ответе академику говорилось, что он прав, но что вряд ли такие вопросы могут быть решены односторонней инициативой СССР, поскольку необходимо считаться с позицией других союзников[39].