Чтение онлайн

Это была также и личная катастрофа дожа. Возвратившийся флот был встречен взрывом негодования. Во дворце дожей состоялось бурное заседание, в ходе которого дожу стали угрожать ножами и кинжалами. Витале Микьеле попытался найти спасение в бегстве, думая укрыться в церкви одного из монастырей, но один из участников собрания кинжалом нанес дожу смертельную рану, успев при этом скрыться.

Тем временем вернулось ни с чем и третье посольство, а глава его Энрико Дандоло даже подвергся личному оскорблению. Отправлено было новое, четвертое посольство, но и оно не привезло с собою мира, а только двоих новых посланцев Мануила, единственной целью которых был шпионаж и дальнейшее затягивание переговоров. По совету этих посланцев венецианцы направили в Константинополь пятое посольство. Оно было принято императором, но, заверив послов в том, что мир вскоре будет заключен, Ману-ил рекомендовал им пока отправляться обратно, прихватив и на этот раз двух его представителей. Те, явившись в Венецию, начали охмурять нового дожа Себастино Циани «сладкими речами». Долготерпение венецианских дипломатов, наконец, лопнуло: дож прекратил переговоры с Византией. Так бесславно была перевернута одна из страниц в истории блестящей венецианской дипломатии. Оказалось, что и эта безупречная, прекрасно отлаженная машина может давать сбои. И этот сбой принес крайне негативные последствия: Венеция почти на 20 лет (!) оказалась отрезанной от богатейшего византийского рынка. Два десятилетия Венеция добивалась восстановления своих прежних позиций на территории империи!

Конечно, в истории венецианской дипломатии гораздо больше совершенно противоположных примеров. В XV веке жертвой лукавства венецианцев оказался опытнейший французский дипломат, ученик самого Людовика XI, Филипп де Коммин.

Международная обстановка в то время была очень напряженной. Молодой и честолюбивый французский король Карл VIII в 1494 году предпринял свой знаменитый итальянский поход, открывший новую главу в политической истории Западной Европы. В связи с этим Карл VIII отправил в Венецию — лучший наблюдательный пункт за политической жизнью Италии — умного и все замечавшего Филиппа де Коммина. Коммин в своих «Мемуарах» рассказывает, как уже задолго до прибытия в Венецию, в подвластных ей итальянских городах, его принимали с большим почетом. У первых же венецианских лагун его встретили 25 знатных вельмож, облаченных в дорогую пурпурную одежду. По прибытии в Венецию он был встречен новой группой вельмож в сопровождении послов герцога Миланского, которые приветствовали его речами. На следующий день его принял дож, после чего Коммина стали возить по разным достопримечательным местам Венеции, показывая ему дворцы, церкви, коллекции драгоценностей. Так в течение 8 месяцев (!) его непрерывно занимали празднествами, концертами, всякого рода экскурсиями; а в это время плелась сложная политическая интрига: подготовлялся союз против Карла VIII, куда должны были войти Венеция, Милан, Папа, германский император и испанский король.

Послы всех этих держав собрались в Венеции. Слухи о намечавшемся союзе стали распространяться по всему городу. У Коммина наконец-то появились подозрения, что ему «говорят одно, а делают другое». В сеньории, куда Коммин обратился за разъяснениями, отделались ничего не значащими фразами, а дож посоветовал ему не верить тому, что говорится в городе, ибо в Венеции, по его словам, всякий свободен и может говорить все, что захочет. Дож добавил к этому, что сеньория вовсе и не помышляет о создании союза против французского короля, наоборот, речь идет о создании лиги против турок с участием французского короля, германского императора и испанского монарха.

Эта комедия тянулась до получения известия о крупнейшем успехе французов — взятии Карлом VIII Неаполя. Коммин еще не имел сведений об этом, когда его пригласили в венецианскую сеньорию, где он застал несколько десятков вельмож и дожа. Тем не менее, дож сообщил ему о полученном известии с веселым лицом, но, замечает Коммин, «никто другой из всей этой компании не умел притворяться так искусно, как он». Другие сидели озабоченные, с понурыми лицами и опущенными головами. Коммин сравнивает эффект, произведенный этой новостью на венецианцев, с тем, который произвело на римских сенаторов сообщение о победе Ганнибала при Каннах. Громкий успех Карла VIII ускорил переговоры о создании союза против французского короля. Разногласия, существовавшие между его участниками, были спешно устранены, и очень скоро Коммина снова пригласили.

Дож сообщил ему о союзе, заключенном пятью державами якобы против турецкого султана. Усиленно подчеркивая чисто оборонительный характер созданной лиги, он предложил Коммину сообщить об этом французскому королю. Теперь члены венецианской сеньории высоко держали головы и во время обеда ели с большим аппетитом. «У них, — замечает с горечью французский дипломат, — совершенно не было того вида, который они имели в тот день, когда сообщили мне о взятии неаполитанской крепости». Но на этом унижения Коммина не закончились. В этот же день послы союзников проехали под звуки музыки в 40 гондолах под окнами занимаемого им помещения, причем миланский посол сделал вид, что не знаком с Коммином.

Следует признать, что купеческая олигархия не останавливалась ни перед чем в своем желании «захватить весь мир». Венецианское правительство широко практиковало систему тайных убийств, щедро платя за них. Достаточно привести такой пример. В июне 1495 года некий Делла Скала, в свое время изгнанный из Венеции, предложил сеньории поджечь пороховой склад Карла VIII, а также с помощью «некоторых надежных и верных средств добиться смерти короля». Венецианский совет единодушно и горячо приветствовал это предложение Делла Скалы, обещав ему помилование, возвращение на родину и большое вознаграждение. Но, поразмыслив, кандидат в цареубийцы понял, что взялся за дело далеко не простое, поэтому предложил ограничиться только диверсией — поджогом порохового склада. Собравшаяся сеньория опять единодушно приняла и это предложение, повторив свое обещание амнистии и вознаграждения, которое позволит изгнаннику вести в Венеции почетную и привольную жизнь.

Отточенные приемы тайной войны, характерные для блестящей венецианской дипломатии, оказали сильнейшее влияние на дипломатические службы складывавшихся в XIV веке в Европе абсолютных монархий. Такой поистине бесценный опыт не мог пропасть, да и не пропал.

Во второй половине XV века Англия переживала тяжелые времена — короли нищали, знать богатела. Столетняя война во Франции [159] приняла для англичан плохой оборот. Империя, столь быстро завоеванная на континенте, таяла из-за некомпетентности и жадности олигархии: к 1453 году из всех своих завоеваний Англия сохранила только Кале. Хозяйничанье феодальных клик, непомерный рост налогов, расхищение казны и позорные неудачи в войне вызывали недовольство всех слоев населения.

В 1455 году произошло военное столкновение между сторонниками двух враждебных династий: Ланкастеров и Йорков. Оно положило начало долгой междоусобной войне, получившей в истории название войны Алой и Белой Роз (в гербе Ланкастеров была алая роза, а в гербе Йорков — белая). За Ланкастеров стояло большинство крупных феодалов, особенно феодалы севера, привыкшие к политической самостоятельности и располагавшие серьезной военной силой. Йорков поддерживали крупные феодалы экономически более развитого юго-востока, их родственники и вассалы, оттесненные от власти Ланкастерами. Вместе с тем Йорков поддерживало и большинство «нового дворянства» [160] и горожан, стремившихся к установлению сильной королевской власти. Впрочем, для многих крупных феодалов эта война была лишь предлогом для разбоя и усиления своей политической самостоятельности. Они легко переходили из одного лагеря в другой, как только военное счастье изменяло их временным сторонникам.

Война началась при последнем Ланкастере — слабоумном Генрихе VI (1422—1461); в результате он был низвергнут с престола, заключен в Тауэр, а затем убит. Эдуард Йоркский после нескольких кровавых столкновений занял Лондон и был провозглашен королем.

Воцарение Эдуарда IV (1461—1483) не прекратило войну Алой и Белой роз, которая неоднократно возобновлялась во время его правления. Эдуард IV жестоко расправился с баронами-ланкастерами. Но он не доверял и баронам-йоркистам, ища опору в низшем дворянстве и городском сословии. Английский король с обдуманной свирепостью казнил вельмож, истребил почти все линии потомства Плантагенетов [161] , кроме своей Йоркской линии. Но с горожанами он был приветлив, вникал в их интересы, выказывал уважение к мэрам городов. В войне Белой и Алой роз погибло много английских вельмож. Говорят, что Эдуард, объезжая войска перед битвой, кричал: «Щадите простолюдинов, убивайте вельмож!»

Вскоре [162] Йоркская династия осквернила себя такими злодеяниями, что не могла уже сохранять власть: привыкнув убивать противников, правящие короли начали истреблять и родственников. Порядок в государстве восстановился только после падения Йорков и воцарения династии Тюдоров.

Эдуард IV подорвал здоровье, предаваясь разврату и обжорству. До того как он до безобразия разжирел, король был стройным, красивым человеком, любимцем женщин, влиянию которых подчинялся всю жизнь. Он был всегда окружен женщинами, не ездил без них даже на охоту, которую страстно любил. Однако невоздержанность во всем истощила его силы. Вероятно, его здоровью вредило и доходившее до лихорадочных пароксизмов волнение при неудачах. Ему хотелось сделать своих дочерей королева ми: Эдуард обручил одну из них с французским дофином [163] , другую с наследником шотландской короны; обе они были тогда еще девочками. В Шотландии возникла междоусобица, Эдуард вмешался в нее, тогда король Шотландии отказался женить своего сына на его дочери. А Людовик XI перехитрил и обманул Эдуарда, нашел своему сыну более выгодную невесту, Маргариту Бургонскую. Последнее известие усугубило болезнь английского короля, от которой он уже страдал, и он умер 9 апреля 1483 года, на 41-м году жизни. Тело Эдуарда было погребено 19 апреля в Виндзоре, в построенной им капелле Св. Георгия.

Король умер внезапно, его смерти, казалось, никто не ждал. Довольно скоро в государстве разразился кризис. Со смертью короля монарший авторитет, силой которого только и можно было поддерживать сложившееся положение дел, растаял в воздухе. Старший сын покойного короля, тоже Эдуард [164] , жил в это время в замке Ладлоу, на границе Уэльса, под опекой своего дяди, лорда Риверса, человека храброго и образованного, занимавшегося его воспитанием. Никто не сомневался в том, что регентство неизбежно, и вопрос о том, кто станет регентом, казался ясным. Ричард Глостерский, брат короля, все годы царствования сохранявший ему верность, прославившийся на войне, серьезный и компетентный администратор, занимавший все главные военные должности, явно выделялся среди остальных знатных лиц, а кроме того, был назван в качестве регента самим покойным Эдуардом. Большая часть старой знати группировалась вокруг него. Им была неприятна сама мысль о том, что королем станет мальчик, дед которого хотя и был рыцарем, но все же только состоял на службе у одного из них [165] . Они сожалели о том, что трон займет несовершеннолетний, что страной станет править ничем не проявивший себя, неопытный мальчик-король. Однако они были связаны клятвой в отношении порядка наследования по линии Йорков, который установили своими же мечами.